– Вот как?
Он кивнул и перекрестился.
– Я сказал им, что ты умрешь, лорд, и что один датчанин прославится тем, что сразит Утреда Беббанбургского.
Этельфлед тихо охнула, а затем, как и Лудда, перекрестилась.
– Что ты им сказал? – спросила она.
– То, что мне велел сказать лорд Утред, леди, – ответил тот.
– Ты искушаешь судьбу, – покачала головой Этельфлед, глядя на меня.
– Я хочу, чтобы сюда пришли датчане, – объяснил я, – и мне нужно забросить наживку.
А все потому, что Плегмунд ошибается, и Этельхельм ошибается, и Эдуард ошибается. Мир – это замечательная штука, но мир мы получим только тогда, когда наши враги будут бояться затеять войну. Датчане сидят тихо вовсе не потому, что христианский бог угомонил их, а потому, что они заняты другими вещами. Эдуард хочет думать, будто они отказались от мечты завоевать Уэссекс, но я-то знаю, что они обязательно придут. И Этельволд не отказался от своей мечты. Он тоже придет, и с ним придут дикие орды датчан, вооруженных мечами и копьями. И я хочу, чтобы они пришли. Я хочу с ними разделаться. Я хочу стать разящим мечом саксов.
А они все не приходили.
Я так и не понял, почему датчанам понадобилось столько времени, чтобы воспользоваться теми преимуществами, что им давала смерть Альфреда. Наверное, если бы Этельволд оказался вдохновенным и сильным лидером, а не жалкой тряпкой, они пришли бы раньше, но они так долго выжидали, что весь Уэссекс поверил: их бог услышал молитвы и сделал датчан миролюбивыми. А тем временем мои ангелы пели две песни, одну для саксов, другую для датчан, и это привело к определенному результату. Появилось множество датчан, которые жаждали прибить мой череп на фронтоне своего дома.
Однако они все еще сомневались.
Архиепископ Плегмунд торжествовал. Через два года после коронации Эдуарда меня вызвали в Уинтансестер, и мне пришлось выслушать проповедь в новой огромной церкви. Плегмунд, суровый и неистовый, заявил, что Господь одержал победу там, где потерпели неудачу мечи человечества.
– Еще немного, – вещал он, – и мы увидим рассвет царства Христова.
Я запомнил тот приезд в Уинтансестер, потому что тогда я в последний раз виделся с Элсвит, вдовой Альфреда. Она собиралась уйти в монастырь, причем приняла это решение под давлением, как я слышал, Плегмунда. Об этом мне сообщил Оффа.
– Она поддерживает архиепископа, – рассказывал он, – но он ее не выносит! Она извела его.
– Мне жаль монашек, – сказал я.
– О, они у нее еще попрыгают! – со смешком произнес Оффа. Он состарился. Прежние собаки все еще были при нем, а новых он так и не выдрессировал. – Они мои друзья, – сказал он, почесывая за ушами одного из терьеров, – и мы старимся вместе. – Мы с ним сидели в «Двух журавлях». – Меня мучают боли, лорд, – добавил он.
– Сочувствую.
– Господь скоро приберет меня, – сказал он, и в этом он оказался прав.
– Ты путешествовал этим летом?
– Да, – ответил он, – хотя пришлось нелегко. Я побывал на севере, потом на востоке. Сейчас я иду домой.
Я выложил на стол деньги.
– Расскажи, что творится на свете.
– Они собираются атаковать.
– Я знаю.
– Ярл Сигурд выздоровел, – продолжал Оффа, – и через море идут корабли.
– Корабли всегда идут через море, – усмехнулся я.
– Сигурд распустил слух, что здесь есть земля, которой можно овладеть.
– Уэссекс.