— Здравствуй, отец, — едва слышно ответил он.
Похоже, он лишь недавно поел, поскольку на меховом покрывале лежала пустая миска с деревянной ложкой. В руке сын сжимал распятие.
— Ты едва не умер, безмозглый болван, — напустился я.
— Разве тебе не все равно?
Я промолчал, остановившись в дверном проеме, и выглянул во двор.
— Эти проклятые монашки с тобой говорили?
— Шепотом, — ответил он.
— Шепотом?
— Как можно тише. Молчание — их дар Господу.
— Безмолвная женщина. Весьма неплохо, на мой взгляд.
— Они лишь следуют Писанию.
— Писанию?
— Послание к Тимофею, — чопорно пояснил сын. — Святой Павел учит, что женщина должна «быть в безмолвии».
— Как пить дать взял он себе в жены сварливую тварь, нещадно его пилившую, — хмыкнул я, вспомнив о сварливой жене Видарра, — но с чего бог требует молчания?
— Поскольку слух его отягощают молитвы. Тысячи молитв. Молитвы хворых, сирых, умирающих, терпящих нужду, нищих и убогих. Молчание — дар для этих душ, позволяющий их мольбам дойти до Бога.
Я наблюдал за воробьями, ссорящимися на траве во дворе.
— Думаешь, бог внемлет молитвам?
— Я ведь жив, — просто ответил он.
— Как и я, но ведь немало христиан желало мне смерти?
— Это так.
Голос его показался мне веселым, но когда я обернулся, то заметил, что на его лице застыла маска боли.
Я смотрел на него, не находя слов.
— Больно, должно быть, — наконец выдавил я.
— Больно, — согласился сын.
— Как вышло, что тебя схватил Рагналл? Что за глупость ты совершил!
— Я пришел к нему с предложением, — устало пояснил сын, — как посланник. Это не было безрассудством, он согласился меня принять.
— Ты был в Ирландии?
— Нет, не при встрече с ним. Но я прибыл оттуда.
— От Стиорры?
— Да.