— То есть он все-таки не заставляет других убивать? — вопросительно сказал Зигмунд. — Мы отказались от этой теории?
— Он сделал это сам. Определенно, — ответила Зигмунду Ингер Йоханне, не сводя глаз с Ингваpa. — Он никому не доверяет, — продолжила она. — Он презирает других людей. Он, вероятно, живет жизнью, которую многие назвали бы уединенной, но не полностью изолирован от людей. Убитые его совершенно не интересовали. Его преступления сами по себе настолько чудовищные, и копирование символики настолько больное... — Она медленно погладила ладонью крышку стола. — Ему совсем не обязательно было иметь что-то против Вибекке Хайнербак или Вегарда Крога, — сказала она.
— Что касается последнего, — пробормотал Ингвар, — то убийца в таком случае, должно быть, единственный такой человек на земле. Который не имел ничего против Вегарда Крога. Но если это действительно так, в чем тогда может быть мотив? Какие, черт побери, основания мог иметь...
— Подожди! — Ингер Йоханне схватила и сжала руку Ингвара.
— Мотив не обязательно должен касаться Вибекке или Вегарда, — проговорила она быстро, как будто пыталась удержать ускользающую мысль. — Они могли быть выбраны просто потому, что были известными. Убийца хотел, чтобы его преступления привлекали к себе внимание, точно так же, как первое убийство, убийство Фионы Хелле. У этого дела есть...
— Вегард Крог никакая не знаменитость, — перебил Зигмунд. — Я, например, понятия не имел, кто он такой, пока его не убили.
Ингер Йоханне отпустила руку Ингвара, надела очки и сделала глоток из своего бокала.
— Тут ты прав, — сказала она. — В самом деле... Я не совсем понимаю, как...
— Ну, он был довольно известен в определенных кругах, — объяснил Ингвар. — Он часто мелькал по телевизору...
— Зигмунд прав. — Ингер Йоханне задумалась. — Здесь в моей теории нестыковка: Вегард Крог был не очень известен. С другой стороны... — Она замолкла, будто пытаясь поймать что-то, что было слишком смутным и туманным, чтобы сообщать о нем остальным.
— Но мотив, — повторил Ингвар. — Если его целью не являлось навредить ни Вибекке, ни Вегарду, в чем тогда была его цель? Играть с нами?
— Ш-ш-ш. Ш-ш-ш!
Ингер Йоханне будто очнулась и снова была настороже:
— Вы слышали?
— Это Кристиане, — сказал Ингвар, поднимаясь. — Я схожу к ней.
— Нет, я сама.
Ингер Йоханне пыталась идти по коридору как можно тише: Рагнхилль должна была проснуться для кормления только через час. Из комнаты Кристиане доносились звуки, которые Ингер Йоханне никак не могла узнать.
— Что ты делаешь, солнышко? — прошептала она, открывая дверь.
Кристиане сидела в кровати. На ней были колготки, лыжный свитер и фетровая шляпа на голове — зеленая тирольская шляпа с пером, которую Исак привез когда-то из Мюнхена. Вокруг нее на кровати лежало четыре куклы Барби. У девочки в руке был нож, и она улыбнулась матери.
— Что... Кристиане... Господи, что ты...
Ингер Йоханне села на кровать и осторожно вынула нож из руки дочери.
— Нельзя... Это опасно.
Только сейчас она обратила внимание на кукол. Барби были обезглавлены, волосы отрезаны и лежали ярко-желтой кучкой на одеяле.
— Что же ты... — начала Ингер Йоханне, заикаясь от волнения. — Зачем ты режешь кукол?
В голосе было слишком много чувства. Кристиане расплакалась:
— Ни за чем, мама. Мне просто было скучно.
Ингер Йоханне положила нож на пол. Прижала к себе дочку, усадила ее на колени, сняла с нее дурацкую шляпу. Покачала ее, целуя девочку в растрепанные волосы.
— Нельзя так делать, моя хорошая. Нельзя так делать.
— Мне просто было так скучно, мама.
В комнате было холодно. Ингер Йоханне покрылась гусиной кожей. Она отшвырнула то, что осталось от кукол, в угол, затолкала нож поглубже под кровать и подняла одеяло. Потом легла рядом с плачущей девочкой, прижалась к ее спине, и лежала так, шепча девочке на ухо ласковые слова, пока сон не догнал плачущего ребенка.