Василий Иванович сегодня был какой-то особенный. В чёрном костюме, в белой рубашке и галстуке с зелёными полосками. Сидел он торжественный и молчаливый.
Объявлять назначили Севку.
Байкин вышел, по-хозяйски оглядел зрителей, подвинул кресло для Татки, кивнул Зинаиде Сергеевне, сидевшей у рояля, что он, Байкин, готов. И крикнул:
— Выступа-ает заслуженная артистка третьего «а» класса На-та-алья Бойцо-ова!
Раздались дружные аплодисменты. Но Севка ждал, не уходил со сцены.
— Виолончель! — продолжал он. — Композитор Рахманинов. Аккомпанирует Зинаида Сергеевна.
Аплодисменты повторились.
Севка сел рядом со мной.
И тут вышла Татка! Я едва узнал её. Татка была в потрясающем платье с кружевами, в косах банты — такой красивой её никто никогда в классе не видел!
— Вологодские кружева! — подтолкнула меня Люська. — Суперкласс!
Я не ответил Удаловой, Люська есть Люська, её не исправишь!
Тем временем Татка поставила виолончель перед собой, села и совершенно исчезла за огромным своим инструментом. Впереди появился смычок, пальцы захватили тонкую деку. На секунду смычок коснулся струны. И всё стихло.
И зал словно бы наполнили чистые и прекрасные звуки!
Я вспомнил, как Севка советовал слушать музыку с закрытыми глазами. Звуки, утверждал Севка и даже готов был со мной об этом поспорить, могут сами вызывать в воображении неожиданные картины. «Целое кино можно увидеть, если слушать музыку!» — говорит Севка.
Но закрывать глаза я не решался. Вдруг уснёшь раньше, чем такие картины возникнут, да ещё вовремя не проснёшься?!
Впрочем, сегодня, я видел, никто засыпать не собирался.
Мама слушала Татку очень серьёзно. Папа и Юрий Петрович даже подались вперёд. Ясно, музыка нравилась обоим.
Вздохнула Екатерина Константиновна Байкина, возможно, она вспомнила своё боевое прошлое.
Отчего-то кивнул, а затем пожал дважды плечами грустный дедушка Фешин. Но кто может знать, какие заботы и мысли вспыхивают в голове администратора театра под волшебные Таткины звуки?!
Потом я перестал замечать людей. Куда-то исчезли папа, мама, Севка и Люська. Мне стало легко и свободно. Показалось, что я бегу по школьному стадиону, постепенно обгоняю ребят своего класса, рву ленточку финиша. Слышу мощные аплодисменты. «Сейчас меня похвалит сам Евгений Павлович!» — думаю я и тогда понимаю, что аплодируют совсем не мне, а Татке.
А вокруг такие радостные, совершенно счастливые лица. Юрий Петрович смеётся, жмёт руку Таткиной бабушке, что-то доброе говорит ей. Мама стоит около Татки, обнимает её за плечи. А в это время Зинаида Сергеевна пытается Татку отобрать у моей мамы и тоже обнять покрепче. Настроение у всех такое, что если бы Барсик и Мотька заглянули в зал, то они обязательно бы помирились.
А Полина Герасимовна вдруг признаётся, что Василий Иванович в последнее время стал такой хороший, что она от счастья и ног не чует. «Так и летаю от плиты к плите на своей кухне, — говорит она. — А благодарностями просто засыпали всю нашу книгу жалоб!»
Василий Иванович застенчиво машет рукой и бурчит:
— Да будет тебе хвастаться, Поля. Прочти лучше стихи, которые тебе пишут посетители в книгу…
— Прочтите, прочтите! — умоляют гости.
Полина Герасимовна краснеет, но её выручает Юлька.
— Я помню! — кричит она и читает:
Все смеются и аплодируют Юльке, а мой папа обещает обязательно пообедать в столовой Полины Герасимовны.
— Милости просим! — приглашает она всех. — А пока отведайте пирогов здесь!..
Севка подмигивает мне, я — Севке.