Когда гроб Марты опускали в землю, до Томаса вдруг дошло, что он не единственный мужчина в Липерс-Форке. Шарлотта стояла у края могилы, а один из носильщиков пялился на нее так, будто только и мечтал завалить ее прямо здесь.
Произнеся над гробом положенное «аминь», Томас направился к носильщику.
— Преподобный Томас Джонс, — представился он, так встряхнув руку мужчины, кто тот аж покачнулся. — Скажи, ты заботишься о спасении собственной души, сынок?
Еле выдернув руку из цепких пальцев Джонса, носильщик ретировался. Бутоньерка в петлице подпрыгивала как бешеная.
— Я не хочу, чтобы вы встречались с другими мужчинами, — строго сказал Томас, провожая Шарлотту к машине.
— Прошу прощения, — сухо произнесла Шарлотта. — Неужели я ненароком дала вам повод думать, что для меня важны ваши желания?
Следующие похороны случились лишь через целых три недели. Томас уже боялся, что сам не доживет.
— Выходите за меня замуж, — предложил Томас, стоя рядом с Шарлоттой у свежей могилы.
— Что?! — фыркнула Шарлотта. — Чтобы я погубила свою репутацию?!
Вскоре паства прониклась к Томасу симпатией. Его вера оказалась заразительна. Его надежда вселяла надежду в них. Не говоря уж о том, что, если верить часам на здании муниципалитета, он всякий раз заканчивал проповедь на пять минут раньше положенного. Каждое воскресенье он отпускал свою паству с одним и тем же напутствием:
— Для того, кто любит Господа, нет ничего невозможного! — восклицал он таким тоном, будто это было обещание.
Томаса словно расплющили кузнечным молотом, а потом прокалили на огне. И человек, восставший из пепла, горел желанием добиться своего.
Его проповедям явно не доставало адского огня и запаха серы, церковные старосты даже засомневались, не сторонник ли он унитарной церкви, маскирующийся под протестанта. Но сумма пожертвований выросла на четверть, так что они решили подставить другую щеку.
К концу года, чтобы послушать преподобного Джонса, народ съезжался уже со всего округа. Количество прихожан удвоилось и продолжало расти. Старосты решили ввести дополнительную службу в десять часов утра — до тех пор, пока не построят храм побольше.
В воскресные вечера все новые горожане стекались на берег реки, ожидая крещения. Люди стояли в мокрых белых рубахах, облепивших тела, с закрытыми глазами и молитвенно сложенными руками. Томас снова загонял их в воду, а к тому времени, как разрешал вылезти, они уже хватали ртом воздух, будто их жизнь действительно только что была спасена.
— Идите в мир и любите Господа! — повелевал им Томас.
Они так и поступали.
Глава 28
Когда Бун Диксон сошел с поезда на перрон Липерс-Форка, уже стемнело. Город погрузился в сон. Носильщик передал ему сумку из ворсистой шерсти, Бун закинул ее на плечо.
— Должно быть, это ад, — не удержался носильщик, разглядывая пустой рукав рубашки, закатанный и приколотый на уровне локтя.
Бун не знал, что именно тот имел в виду: то ли войну, то ли год в госпитале для ветеранов, то ли возвращение в Липерс-Форк.
— Да уж, — ответил он на всё разом.
Бун не выходил из запоя уже третий месяц, но однажды на ухабистую и грязную дорогу, ведущую к его дому, повернула машина Шарлотты с мистером Нэллсом за рулем. Верх автомобиля был откинут. Шарлотта была в шляпе с широкими полями, вокруг тульи повязан шелковый шарфик, солнечные очки закрывали пол-лица.
— Вы ошиблись адресом? — поинтересовался Бун, когда дама взошла на крыльцо.
— Я никогда не ошибаюсь, — отрезала она.
Когда Шарлотта уселась в кресло-качалку его матери, Бун слегка оцепенел. Кресло было элегантно в своей простоте, равно как и его мать. Он много думал о ней с тех пор, как вернулся домой. Один раз ему даже привиделось, как мать раскачивается в кресле и шелушит бобы. Он слышал ритмичное поскрипывание кресла и постукивание ее ноги. Бун не сомневался — это всё белая горячка.
— Красота увядает, мужчины теряют интерес к женщинам, деньги приходят и уходят, — промолвила Шарлотта, отталкиваясь ногой, — а вот кресло-качалка найдется всегда и везде, стоит только пожелать.
Бун бы уверен, что Шарлотте никогда в жизни не приходилось шелушить бобы.
— Надо полагать, ваш ремонтный бизнес идет так бойко, что вам некогда обиходить собственный дом, — заметила Шарлотта, обмахиваясь шляпой.
Бун проследил за ее взглядом — она смотрела то на полуоторванную шторку на стеклянной двери, то на картонку, вставленную в окно вместо разбитого стекла.