Она показала, Томас молча вошел и закрыл за собой дверь.
Услышав, что секретарша ушла домой, Томас заставил себя подняться со стула. На полу перед дверью его кабинета лежала связка ключей и записка, от которой на метр несло розовой водой. Почерк был настолько ровный, что он сперва подумал, будто текст отпечатан на машинке.
Скатав записку в шарик, Томас бросил ее в пустую мусорную корзину. Потом передумал и достал записку. Только тут он уловил запах.
Под папками с документами в среднем ящике письменного стола у Альтеи хранились зажигалка, пепельница и пачка «Лаки страйк». В верхнем ящике Джонс нашел мятную жвачку и бутылочку одеколона «Розовая вода».
Положив документы на место, Томас закрыл ящик.
В помещении детской воскресной школы пахло сдобой и липкими пальцами. Стены были увешаны рисунками, изображающими детей, шагающих рука об руку с голубоглазым Иисусом. В классе взрослой воскресной школы на стенах ничего не висело, и пахло моющими средствами.
Входя в церковь, Томас всегда переполнялся надеждами. Распахнув тяжелые двойные двери, он сделал глубокий вдох, вбирая в себя затхлый застоявшийся воздух помещения, которое не открывали целую неделю. Вечернее солнце лило свои лучи сквозь окно-витраж в западной стене, и цветные солнечные зайчики рассыпались по алтарю, как раскатившиеся стеклянные бусы. Медленно шагая по центральному проходу, Томас производил ревизию: скамейки, орган, кафедра, сборники церковных гимнов, библии, алтарь, распятие. Не хватало только одного — Бога.
Стоя снаружи, Томас перебирал ключи в связке, пока не наткнулся на ключ с надписью «боковая дверь». Были времена, когда на церковных дверях не было замков. Но потом старостой стал Джадж Лестер. Теперь церковные лавки были приколочены к полу, и даже кухонная дверь запиралась — видимо, из страха, что кто-то похитит бумажные стаканчики для причастия.
Домик священника располагался за церковью. Томас постоял на дорожке, ведущей к маленькому кирпичному строению в викторианском стиле, а потом развернулся и зашагал прочь.
В пять часов вечера всякая жизнь в Липерс-Форке прекращалась. Хозяева магазинчиков меняли табличку на двери на «закрыто» и гасили огни в витринах. На площади ни души и ни одного автомобиля. Весь город оказался в полном распоряжении Томаса.
Он прошел мимо скобяной лавки Харрингтона, бакалеи и «Кондитерской». Засунув руки в карманы, он постоял у закусочной Дот и прочитал меню на завтра, начертанное мелком на доске над стойкой. Оказавшись у здания муниципалитета, он сверил свои наручные часы с курантами. Его часы на пять минут спешили. Когда он проходил мимо «Мадемуазели», черная майна за окном каркнула: «Счастливые деньки пришли!» Дойдя до почты, он поднял взгляд на когтистых чудовищ и вспомнил изображение ада в одном из учебников, по которым он учился в семинарии.
Он зашагал было по Монро-стрит, но вдруг почувствовал, будто что-то тянет его назад. Тогда Томас свернул к реке. Мимо одно за другим проплывали старинные поместья: каменные стены, увитые плющом, и кованые решетки ворот. Конец улицы упирался в кладбище. «В темное время суток закрыто», — гласила табличка при входе. Перешагнув через цепь, Томас пошел дальше.
То, как в городе заботятся о мертвых, очень ярко характеризует живых. Некоторые могильные плиты были так стары, что углы пообтесались и скруглились, а имена почти совсем стерлись, зато трава была подстрижена аккуратно.
Древние деревья, согбенные и скрученные, как престарелые плакальщицы, сплетали свои конечности, простирая вверх пальцы, словно в молитве. Не вынимая рук из карманов, священник прошелся среди каменных ангелов и крестов. Он читал имена: Фасселл, Беллами, Харрингтон, Уайли, Колстон, Маркем, Манн. Семейный участок Стинсонов был обнесен кованой железной оградой. У Лестеров был целый склеп с витражами и гранитной скамьей.
На кладбище воображение порой выкидывает фокусы. То тени шевелятся, то шепчет ветер. Сначала Томас решил, что женщина, стоящая возле могилы, — памятник, настолько она была неподвижна. Но потом она вскинула голову и взглянула прямо на него. Это был взгляд, каким женщина смотрит на мужчину, а не на священнослужителя. Однако он не стал ее поправлять.
— Вы знали его? — спросила она, кивком указав на могилу.
Он покачал головой.
— В общем-то, там и нечего было знать, — промолвила она, глядя сверху вниз на плиту. — А помнить, пожалуй, и вовсе не стоит.
Букеты и венки, которые семейство покойного не смогло упихать в багажники своих машин, торчали вокруг свеженасыпанного холма. Цветы уже начали вянуть.
— Дельцы, умудряющиеся убедить людей преподносить подарки мертвецам, достойны восхищения, — сказала она.
Склонившись, она вытащила из венка одну розу. Томас поежился от неловкости.
— Если бы он был жив, — заметила она, позабавленная благочестием собеседника, — он бы предпочел отдать эти цветы мне.
Томас ничуть в этом не сомневался.
Он попытался сфокусировать взгляд на могиле, но не смог. От женщины невозможно было отвести глаза.
Где-то ухнула сова, и Томас подскочил от неожиданности.
— Вы боитесь встретиться с Создателем, — произнесла она.
Томас не стал спорить.
Женщина окинула его долгим, изучающим взглядом.
— Вы ведь не местный?
Он кивнул.