— Я знал про это!
— Про что?
— Что твой отец получал листы от лесных братьев. Я сам один раз принес их из лесу и отдал ему.
— Ты мне ничего об этом не говорил.
— Ну… Я не знал толком. Догадывался только. Я ж тогда еще много чего не понимал. Вижу: бумага одинаковая, желтоватая такая, шершавая и на тех листках, что кто-то расклеил, и на том свертке, который я принес из лесу.
— А откуда ж ты узнал, что эти листовки мой отец расклеивал?
— Я ж говорю: не узнал, а догадался.
— И никому не говорил об этом?
— Никому.
— Кто-то сказал об этих листках уряднику. И отца забрали. Это в ноябре было, вот уже скоро год.
Гриша вдруг покраснел.
— Я никому не говорил. Я ведь даже и тебе не сказал.
— Это верно.
— Просто я еще не понимал тогда ничего. И слова такого, «листовки», не знал. Бумага вот только была одинаковая… Да я сразу и забыл об этом — несмышлен был.
— Ты как будто оправдываешься.
— Нет. Я не оправдываюсь.
Ян помолчал. Потом сказал с трудом, слезы слышались в его голосе:
— Отца моего на три года сослали.
— А мать?
— Мать поступила работать к Новокшоновым — помнишь имение, куда мы ходили искать Кирилла Комлева?
— Ну, как не помнить!
Какими — будто озаренными жарким светом — возникли те часы в памяти Гриши! Вечер тогда был, и дальние озера блистали под закатным солнцем, как зажженные костры.
…И они сами, Гриша и Ян, оба еще маленькие — это ж было больше года тому назад, — маленькие и храбрые, изо всех сил старались помочь Ивану-солдату. И Комлев, сам Комлев их похвалил. Как давно это было!
— Еще бы не помню!
— Вот мать работает там, у Новокшоновых. А меня она послала сюда — учиться на слесаря. Я не хотел ехать.
— Ничего, дядя От хороший.
— Хороший. Это верно.
— А лесные братья — помнишь их? — воскликнул Гриша. — Где-то теперь Кейнин?
— Кто ж знает!
— Ну, известно же про твоего отца, где он. Я узнал про Винцу — он в тюрьме сидел три недели, потом его выпустили. Про Ивана-солдата знаю — он убежал. Так его и не нашли нигде.