По образу Его: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Жозе приехал к нам в Карвилль из Пуэрто–Рико, чтобы лечиться от проказы. К тому моменту проказа уже нанесла огромный урон его организму. Мало того что он ослеп, он еще лишился осязательной способности: он даже не замечал, если кто–то входил в комнату и брал его за руку. Осязательные и болевые клетки совершенно не функционировали. В результате его руки, лицо и ноги были покрыты шрамами и язвами. На том месте, где должны быть пальцы рук, у него торчали лишь короткие тупые обрубки.

Так как болевые клетки больше не сообщали глазам, когда нужно моргать, глаза постепенно высохли. Это вместе с тяжелыми формами катаракты и глаукомы привело к слепоте. Моя жена Маргарет (глазной хирург) сказала Жозе, что ему нужна операция по удалению катаракты, которая поможет частично восстановить зрение. Но операцию можно делать лишь после того, как пройдет воспаление радужной оболочки глаза. Трагическая неудача оборвала последнюю ниточку, связывающую Жозе с внешним миром. Врачи изо всех сил старались приостановить распространение тяжелейшей проказы, на которую не действовали обычные сульфидные препараты, и дали Жозе новое лекарство. И тут выяснилось, что он страдает еще и редким видом аллергии. В результате он лишился слуха.

Итак, в возрасте 45 лет Жозе потерял все контакты с окружающим миром. Если ему что–то говорили, он не слышал и не видел говорящего. В отличие от Хелен Келлер, он не мог даже использовать специальный язык для глухонемых — проказа убила его осязательные клетки, и он не чувствовал прикосновения. Он не ощущал даже запаха, так как проказа затронула и слизистую оболочку носа. Никакие сигналы, которые должны передаваться органами чувств, не поступали. У Жозе сохранился только вкус. Недели шли, и мы наблюдали за тем, что происходит с Жозе: его ум начал смиряться с тем, что потерян смысловой контакт с миром природы и людей.

Тело Жозе не могло не реагировать на происходящие внутри него безжалостные перемены: все конечности распухли и снаружи и внутри, и он не мог лежать на кровати иначе, чем в положении «свернутого в калачик» внутриутробного эмбриона. Когда он просыпался, то не понимал, где он. Он никогда не знал, что сейчас: день или ночь; начинал говорить, не зная, слышит ли его кто–нибудь, получит ли он ответ на свои слова. Иногда он просто разговаривал сам с собой, точнее, бессвязно мычал, лишь бы не ощущать эту пустоту, это невыносимую тоску ума, приговоренного к одиночному заключению.

В таком состоянии мысли обычно рождают бесконечные страхи и подозрения. Может быть, сумасшествие — это и есть потеря восприятия окружающего мира? Жозе все реже и реже вставал с кровати, его тело все больше и больше скрючивалось. Он готовился принять смерть в такой же позе, в какой находился в утробе матери. Врачи и медсестры, проходя мимо его палаты, останавливались у двери, качали головой и проходили дальше. Мы были бессильны.

Как–то Жозе посетила Маргарет. Она не могла спокойно смотреть, как происходит разрушение в общем–то здорового человека. Она решила попытаться оказать ему радикальное лечение, чтобы хотя бы частично восстановить зрение, и с нетерпением ждала, когда пройдет воспаление глаза, чтобы можно было провести операцию.

Пытаясь соблюсти установленные правила, Маргарет столкнулась с почти непреодолимыми препятствиями. Перед любой операцией полагалось заполнить специальные бланки и получить под ними подпись самого пациента или его родственников, дающих согласие на операцию. А кто мог расписаться за Жозе? Никто не мог пробиться к нему сквозь барьер, отделявший его от остального мира, даже для того, чтобы получить его разрешение на оказание помощи. Персонал больницы занялся поисками родственников Жозе, в конце концов увенчавшиеся успехом: была найдена его сестра, проживающая в Пуэрто–Рико. Представители департамента полиции той местности принесли ей на подпись разрешающий операцию документ. Неграмотная сестра Жозе поставила крестик в нужном месте. Наконец–то была получена возможность провести операцию, и появилась слабенькая надежда на успех.

Жозе, по всей видимости, не понимал, что происходит: его зачем–то положили на каталку и повезли в операционную. Все время, пока проходила операция на его глазу, он лежал не двигаясь. Через два часа забинтовали глаз и отвезли Жозе обратно в палату.

Через несколько дней Маргарет сняла с его глаза повязку. Этот момент она не забудет никогда. Жозе, конечно, понимал, что над ним проводят какую–то процедуру, и, вероятно, догадывался, что ему хотят помочь. Но он даже не мог предположить, что происходило на самом деле. Один его глаз опять стал зрячим — Жозе снова смог видеть. Его глаз щурился от яркого света и медленно фокусировался на людях в белых халатах, столпившихся возле его кровати. Не улыбавшееся уже многие месяцы лицо Жозе расплылось в счастливой беззубой улыбке. Контакт с внешним миром был восстановлен.

В течение всего длительного периода изоляции мозг Жозе оставался в нормальном полноценном состоянии: в нем полностью сохранилась память, он не потерял способность воспринимать передаваемые от органов чувств сигналы и передавать в ответ соответствующие команды. Но все это время он бездействовал, потому что органы чувств, посылающие ему сигналы, были блокированы.

Я вспоминаю Жозе всякий раз, когда думаю о Боге. Точнее о том, что испытывал Бог, избравший для Себя путь служения в качестве Головы для Тела, состоящего из человеческих существ. Самый величественный орган тела может оказаться в изоляции и стать бесполезным, если нарушится связь с передающими ему информацию органами чувств и послушно выполняющими его приказы клетками. Бог избрал для Себя эту роль, действуя не вопреки нам, а через нас. Это может показаться унижением.

Но это еще и триумф, который наступает, когда связь возобновляется. Когда чувствительные каналы Жозе были восстановлены, сразу же все, что было изолировано и бесполезно, стало полностью свободно и смогло выразить себя во внешнем мире. Жозе попросил, чтобы его инвалидная коляска все время стояла в дверях палаты. Он тихо сидел в ней, поворачивая голову направо и налево и заглядывая в длинные коридоры лепрозория. И как только он видел, что кто–то идет по коридору, на его лице появлялась неподдельная искренняя улыбка.

Сейчас у Жозе есть контакт с внешним миром. Он попросил разрешения каждое воскресенье посещать нашу небольшую церковь, хотя не мог слышать ни одного слова проповеди. Он едва ли способен толком нажать электрическую кнопку на инвалидной коляске своими обрубленными пальцами; а из–за того, что объем его зрительного восприятия сильно ограничен, он постоянно натыкается на стены и различные предметы, когда едет по коридорам. Несмотря на это, каждое воскресенье в любую погоду он приезжает в церковь. Остальные пациенты обязательно приветствуют Жозе: подходят к нему, наклоняются поближе и машут рукой прямо у него перед глазами. На лице Жозе появляется неизменная очаровательная улыбка, иногда раздается его громкий смех. И хотя он видит не очень хорошо, совсем не слышит и ничего не чувствует на ощупь, каким–то образом он ощущает свою связь с этой церковью. И ему этого достаточно.

Ум Жозе больше не изолирован и одинок, он сообщается с другими клетками тела. И теперь его могучий мозг получил связь с остальным миром. Жозе может выразить тот образ, который раньше был глубоко спрятан в нем.

ДУХ

14.

Дыхание

Есть такое дерево, которое называется баньян. Более причудливого дерева на свете не существует. Его корни растут не только от ствола, но и от веток. Десятки корней тянутся от каждой ветки вниз к земле. Не доходя до земли, они разветвляются, и вот уже сотни новых побегов врастают в землю, образуя собственную корневую систему. Если его насильственно не истреблять, то баньян может существовать вечно, пуская все новые и новые побеги, даже когда основной ствол уже состарится и отомрет. Одно–единственное дерево может заполнить собой пространство в несколько гектаров, превратившись в саморазрастающийся лес. В тени таких лесов обычно устраиваются восточные базары (само название дерева происходит от слова «баниан», что на языке хинди означает «каста торговцев»).

В наши дни образец баньяна можно увидеть в Ботаническом саду Калькутты. Это незабываемое зрелище. Здесь представлен баньян–великан, длина окружности которого составляет около 400 м. Вы видите перед собой настоящего гиганта. Это не что иное, как живая зеленая палатка, поддерживаемая колоннадой деревянных столбов. Где–то посреди чащи перепутанных стволов и веток 200 лет назад появился первый ствол. Впоследствии он был сильно изуродован грибовидным наростом, а в 1925 году и вовсе разрушен циклоном. Но его отростки продолжают расти и процветать.

Для детей, обожающих лазить по деревьям и качаться на вьющихся стеблях, баньян — неиссякаемый источник удовольствия. Мне было шесть лет, когда под одним из таких деревьев мои родители разбили временный госпиталь для оказания медицинской помощи местным жителям. Помню, как несколько первых дней я проводил на дереве все дни и ночи напролет. Родители лечили людей и проповедовали, а мы с сестрой в глубине необъятного дерева играли и не могли наиграться. Спускающиеся с верхних веток стебли, напоминающие сталактиты, были просто идеальным местом для детей: по ним можно было лазить вверх и вниз. Но местные жители еще и усовершенствовали их: они изогнули и связали вьющиеся стебли таким образом, что у нас появилось несколько качелей и даже трапеция.

И вот как–то раз я качался на таких качелях, расположенных во внутреннем коридоре дерева. Мне хотелось взлетать все выше и выше, и я кричал сестре, чтобы она раскачивала меня сильнее. Амплитуда моих колебаний резко увеличилась, и когда я летел назад, то почувствовал, что могу угодить головой в свисавшую в виде петли ветку. Чтобы этого не случилось, я пригнул голову и благополучно пролетел мимо петли. Но когда качели летели обратно, я забыл это сделать. Петлеобразная ветка оказалась прямо на уровне моего подбородка, захлестнула мою голову и сдавила горло. Качели резко остановились. К счастью, я удержался на качелях и не повис в петле. Но она так сильно сдавила мне дыхательное горло, что я не мог ни вздохнуть, ни крикнуть, ни простонать. Я висел, будто кукла на веревочках из кукольного театра. Перепугавшаяся до смерти сестра несколько раз дернула за качели, чтобы стащить меня вниз, но у нее ничего не получилось. Она побежала звать взрослых. Я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, оказалось, что я лежу дома — в палатке, на своей раскладушке. Возле меня стоит мама и что–то у меня спрашивает. Когда я произнес ее имя, она расплакалась.

Мама очень боялась, что у меня поврежден мозг. Услышав от меня первое внятное слово, она успокоилась.

После этого происшествия у меня несколько дней болела шея и долго не заживало то место под подбородком, где петля натерла кожу. Потом все прошло, даже шрама не осталось. Но на долгие годы осталась память о том животном страхе, который я пережил, лишившись возможности дышать. С тех пор, когда я лишался возможности дышать носом или ртом, например, при погружении в воду, в меня снова вселялся тот же леденящий страх, и я с ужасом начинал всплывать на поверхность. Я явственно прочувствовал, что отсутствие возможности дышать совсем непохоже на состояние наркоза или на сон: оно похоже на смерть.

Много лет прошло с того дня, когда я повис на баньяне. С тех пор за свою врачебную практику я повидал немало людей, испытавших точно такой же ужас, какой я испытал тогда. Разного рода чрезвычайные происшествия сеют в людях панику: люди с острым сердечным приступом изо всех сил сдавливают себе грудь; получившие мозговую травму начинают биться головой обо что попало; солдаты, которым во время боевых действий оторвало конечность, не в состоянии отвести от нее изумленный взгляд. Но никакое происшествие не вызывает такую страшную, безумную панику, как неспособность дышать.

Мы все не раз смотрели по телевизору спортивные соревнования и видели, в каком состоянии марафонец подбегает к финишной черте: его рот широко открыт, грудь тяжело поднимается и опускается, голова завалилась набок. Все это продолжается до тех пор, пока кислород не наполнит легкие. Только тогда организм приходит в норму: критическое состояние миновало. Однако марафонец не впадает в панику. Он заранее знает, что к концу забега будет испытывать острое кислородное голодание. Но, тем не менее, его жесты выдают в нем человека, которому срочно требуется кислород: глаза вылезают из орбит, руки в неистовстве хватают пустоту, сердце бешено колотится. Недостаток кислорода порождает замкнутый круг: сердце учащенно работает, чтобы поскорее доставить поступающий кислород по назначению, при этом оно само потребляет дополнительную энергию, требующую большего количества кислорода. Круг замыкается.

Мы с вами находимся в пяти минутах от смерти. Наша жизнь зависит от постоянного контакта организма с таким жизненно важным элементом, как находящийся вокруг нас кислород. Человек, в течение длительного времени лишенный воздуха, заметно синеет: сначала синими становятся ногти, затем язык и губы, потом все видимые участки кожи, под которыми происходят серьезные изменения. Студенты медицинских вузов изучают происходящие в организме процессы, которые обусловливают изменение цвета кожи. Меняет цвет кровь, не получающая из легких запас кислорода, благодаря которому ее цвет стал бы насыщенно алым. Она становится голубой. Все животное царство живет в полной зависимости от одного элемента — кислорода.

Некоторые низшие животные имеют необычайно красивые приспособления для забора кислорода: напоминающие россыпи драгоценностей дыхательные отверстия морских червей, рифленые жабры тропических рыб, бриллиантовая юбочка гребешка, прячущегося в ярко–оранжевой двустворчатой раковине. Наши же легкие не отличаются изяществом форм, они просто выполняют свою функцию. Но выполняют ее идеально. Начинающий студент–медик, впервые расчленяющий труп, сразу же получает наглядное представление о том, насколько важны для нас легкие. Он уже изучил такие жизненно важные органы, как сердце, почки и поджелудочная железа. Но легкие![50] Они затмевают собой все пространство, залезая во все щели и отверстия. Когда для стимуляции дыхания внутрь легких закачивается воздух, создается впечатление, что они хотят вырваться наружу из грудной полости.

В гортани наши бронхи раздваиваются, затем сужаются и снова раздваиваются, превращаясь в деревце с трубчатыми ветвями. В конце концов, они превращаются в триста миллионов легочных пузырьков, которые носят название «альвеолы». Альвеолы толщиной всего в одну клетку, будто росинки, попадают в паутину кровеносных сосудов, доставляющих им столь важный груз — кислород. Складки и извилины легких образуют поверхность, площадь которой в 40 раз превышает площадь кожи. На таком пространстве могла бы уместиться небольшая квартира[51].

Мы нуждаемся в определенном пространстве. В среднем за день наши легкие принимают внутрь и выпускают наружу такое же количество воздуха, какое содержится в комнате средних размеров. Таким количеством воздуха можно, например, надуть несколько тысяч воздушных шариков. При каждом вдохе мы втягиваем в себя примерно пол–литра воздуха. В состоянии покоя мы делаем приблизительно 15 вдохов в минуту. Самая незначительная нагрузка — подъем по ступенькам или пробежка до автобуса — удваивает объем поступающего с дыханием воздуха и, соответственно, удваивает частоту вдохов. Разбросанные по всему организму рецепторные центры неустанно контролируют количество кислорода и углекислого газа, чтобы выбрать оптимальный уровень. Этот процесс не прекращается, даже когда мы спим. Он не зависит от нашего сознания — иначе мы бы умерли. Наш прагматичный организм использует одну и ту же систему подачи воздуха, когда мы говорим, и когда поем, и когда смеемся, и когда вздыхаем, и когда свистим.

[50] Студент–медик испытывает еще одно потрясение, когда сравнивает легкие различных пациентов. Легкие некурящего человека из сельской местности имеют ярко–розовый здоровый цвет. На светлом фоне отчетливо видны мельчайшие кровеносные сосуды. Резко контрастируют с ними легкие курящего горожанина: они цвета каменного угля. Думаю, если бы кожа у нас на груди представляла собой прозрачную мембрану, как у тропической рыбы, и каждый мог бы лично видеть этот контраст, а также омерзительную грибовидную массу злокачественной опухоли, наше общество давно предприняло бы какие–то радикальные меры, чтобы запретить курение.

[51] Теоретически организм человека может содержать в себе достаточное количество кислорода, растворенного в плазме крови, и полностью обходиться без красных клеток. Живущая в Антарктике холодоустойчивая рыба лежит в воде, температура которой 2°С. Своим постоянно открытым ртом она глотает кислород, поступающий в плазму крови. Красные клетки у нее полностью отсутствуют. Но если бы человек был снабжен такой же системой, то ему понадобилось бы примерно 250 л плазмы. Тогда бы он напоминал медузу с четырьмя болтающимися конечностями и головой. И даже тогда растворенного кислорода хватило бы лишь на две с половиной секунды; длительное чихание привело бы к фатальному исходу. К счастью, сложная по своему составу молекула под названием гемоглобин обеспечивает движение по крови в 20 раз большего количества кислорода. По химическому составу эта молекула выглядит следующим образом: С3032Н4812 N780Fe40872S12. Именно ее наличие окрашивает кровь в характерный красный цвет. В общей сложности 9508 атомов образуют замысловатую структуру вокруг четырех основных атомов железа. Гемоглобин, как магнит, притягивает проплывающие атомы кислорода. А двояковогнутая форма красных клеток обеспечивает максимальное снабжение легких кислородом. Каждая красная клетка несет до 280 000 000 молекул гемоглобина.