— Хорошая пословица, — оценил Бошор. — У нас тоже есть… Коня подковывают, ишак копыто сует.
— Еврей, в смысле? — недопонял что-то Синяк, ибо анаша была чересчур крепка. Он протянул папиросу назад Бошору. — Тебе если гражданство-то дадут, где жить будешь?
— Аллаху акбар, — снова улыбнулся Бошор, и Синяк понял, что эта тема не для трепа. И чуть не вякнул: живи у меня. Полагая, что переберется к Саше. А все виски плюс дурь. Размягчает.
— Хватит! — резко сказала Саша, входя в комнату. — Больше не могу там… Очередной скандал… Роман на Сурова бочку катит. Моча в голову ударила. Привет, Бошор. Письмо про тебя еще не отправили…
— Ничего, ничего, — замахал поэт красивыми легкими руками. — Это не срочно.
Синяк удивился: такой мужик, а чувствуется, робеет Сашки. А та чуток этим пользуется.
— Ну, твой Бадрецов!.. — она покрутила головой. — Что пьете?.. А накурили!..
Синяк открыл форточку.
— Жалко, у Жирного голос не ораторский, — сказал он. — Я ему еще в школе говорил: сделай ты себе, Жирный, голос нормальный, девки давать будут…
— Да при чем здесь голос! — Саша раздраженно вытряхнула пепельницу в корзину. — Вон у Миши Жванецкого тоже тембр высокий, а какой успех!
— Короче, мента сняли? — спросил Синяк.
— Да какое это играет значение! — Саша выключила Мадонну, раздраженно зашарила сигареты, не нашла.
Синяк достал на выбор — сигары и «Беломор». Саша закурила папиросу.
— Стучал, не стучал… А кто, интересно знать, не стучал? Вон попы и то стучали… И не покаялись. Чего все к Юрке пристали?! Не пьет, не ворует, никому не мешает…
— Я не стучал, — негромко заметил Бошор, как бы про себя.
— Ну и молодец! — Саша раздраженно затоптала вонючую папиросу в пепельницу. — Сиди, радуйся…
— Тебе межгород звонил, — вспомнил Синяк. — Писклявый такой.
— Фируз! — ахнула Саша и схватилась за телефонную трубку. Вот еще чем хороша была служба в КСП. Беспрепятственно, то есть забесплатно, можно было звонить в Кувейт и в Англию.
— Салямат, — кротко поздоровалась Саша с бывшим мужем. Спокойно, уговаривала она себя, не психовать. — Позови, пожалуйста, Фируз.
Но тот занудил. Фируз заболела. Ее нет дома. Она в Англии. Абд эль Джабар всегда врал тупо, лениво, без выдумки.
— Заболела или в Англии? — напирала Саша и, поняв, что проиграла разговор, выкрикнула, прежде чем положить трубку: — Козел! Мудила!
— Любимые слова! — мечтательно прикрыв глаза, сказал Синяк.
— Да-а, — согласился Бошор, кивая. — Жалко, что я только вполуха могу слышать такую музыку. Кому посвящены эти прелестные звуки?
— Муженек мой бывший, — проворчала Саша.
— Счастливый человек, — вздохнул Бошор. — У нас женщины так не говорят. Скажи, друг, — обратился он к Синяку, до сих пор не зная его имени, а спросить, видимо, было не принято по восточным законам нелюбопытства. — Скажи, вам тоже пришлось немного полежать в турьме?
— По глазам прочел? — обрадовался Синяк, проводя обрубком пальца по векам. — В ней, родимой… Бошор, жди малку, не уходи, я сейчас мигом Жирного высвобожу и… Предложение имею.
— Как скажешь, дорогой, — сдержанно улыбнулся Бошор.
Синяк влез в собрание уместно. Был перекур, пили кофе. Роман сидел под пальмой, низко опустив лысоватую голову. Распухший, бордовый.
— Права человека… права человека, — монотонно скрипучим голосом повторяла кому-то в углу женщина с низкой седой челкой.
— Жирный! — тихо позвал Синяк.