— Почему? — напряженно поинтересовался Роман. — Критические дни? — И повернулся к Бошору. — Башка болит, спасу нет! Давление, наверное.
— Вылечим. — Бошор полез в кейс. — Сейчас чайку заварим, голова будет лучше швейцарских часов работать.
Саша, не отрываясь от рисования, включила электрочайник. Бошор насыпал из кожаной коробочки желтый грубый чай в чашку, прикрыл блюдцем.
Раздался вежливый стук, и дверь открылась. Вошел тот самый старик с бледной лысиной и унылым носом, сейчас он был в шляпе с обвисшими полями. Это он на собрании поддержал Жирного.
— Деточка, — тяжело дыша, сказал старик Саше, — я вас умственно целую. Должен вас предупредить, я не поеду в Египет. Вы кого-нибудь вместо меня…
— А что случилось, Лазарь Иудович? — встрепенулась Саша.
— Деточка… видите ли, дело в том, что я по этически-моральным соображениям не хочу никуда отправляться под руководством Юрия Владимировича, тем более тропой Моисея. Хотя, как вы знаете, мне это очень нужно для работы… Я вас целую, — повторил он и, поклонившись, удалился.
— Кто это? — спросил Бошор.
— Раритетный дед, — улыбнулся Роман. — Мой друган. У него в застой книжку из плана выкинули. Он пришел к директору. Достал пистолет. С войны привез. Не издашь, говорит, застрелю. У директора понос буквально. Книжку в план своей рукой вписал. Книга вышла. Вот такой дед. Отчество даже во время жидобоя не менял. Раз Иудович, значит, Иудович… Слушай, Бошор, — Роман с удивлением посмотрел в чашку. — Чем ты меня напоил? Башка-то прошла.
Бошор лишь усмехнулся, а Синяк смекнул: маковая соломка, не иначе, и пальцем незаметно погрозил поэту.
— В лечебных целях, — еще раз улыбнулся тот.
— Поехали с нами, — сказал ему Синяк. — Едем к Жирному. Погуляем, отдохнем…
— Посуралим, — подмигнул Бошору Роман.
— В другой раз посуралим. — Бошор, склонив голову, прижал правую руку к сердцу. — Самолет.
— Бошор, прошу как брата, — торжественно на восточный лад произнес Роман. — Поосторожнее, не валяй дурака. А то помрешь ненароком.
— Башку отрубят, кинут в вагон с углем, и будешь кататься по всему Советскому Союзу, — добавил Синяк.
Бошор взглянул на часы, болтавшиеся на его тонком смуглом запястье, и неожиданно как-то очень по-русски потянулся и зевнул.
— Когда ко мне смерть придет, меня дома не будет.
6
«Мерседес», чуть не обдирая бока, выбрался из узкого дворика КСП и покатил вверх по бульварам мимо памятника Крупской с развевающимся против ветра каменным подолом.
Саша сидела впереди, а Роман переживал неудачу с собранием сзади. Не в полный мах, как полчаса назад, но переживал.
— Не вздыхай, Жирный. — Синяк взглянул на него в зеркало заднего вида. Башка не болит, значит, порядок. А вообще, Жирный, тебе лучше всего цианистого кала в другой раз принять. Раз — и нет проблем. А желаешь, мы тебе негритяночку спроворим для утешения?
Роман не слушал.
Синяк внимательно обозрел его, обернувшись.
— Не помрешь. Глаза горят, мозги фосфоресцируют… Александра, ты не против?
Саша думала о своем. Видел ли Суров, что она поехала с ними? Выключила ли масляный радиатор? Как вести себя с Юрой теперь, после появления в ее жизни этого чокнутого бандита, который, похоже, в нее влюбился? Да и ей он почему-то нравится… Хотя у него, наверное, девок пол-Москвы. Знал бы он, что ей сороковник скоро… А впрочем, зачем ему это так уж знать… Дала ему понять у них с Юрой что-то было… Подробности Синяка не интересуют. За это он ей и понравился, что нет в нем бабского любопытства.
— А? — встрепенулась она. — Ты что-то спросил?
— Значит, не против, — уверенно подытожил Синяк, сворачивая на Тверскую.
За «Елисеевским» собралась толпа. Телеоператоры настраивали кинокамеры на окна второго этажа гостиницы «Центральная». Подъезд был оцеплен милицией, широко забран флажками. Движение в этом месте Тверской ослабело, «мерседес» еле тащился.
— Чего там? — поинтересовался Синяк у милиционера, приспустив стекло.