Я рассказал все, что услышал из разговора графини с морским офицером.
— Этот Хиггинс и сам замешан, — сказал я. — Что-то с ним не чисто. Упоминали они и еще одного, который тоже преступник, но похоже, что уже умер.
— Как его зовут?
— Помедлин… или, может, Роведрин… — я никак не мог вспомнить эту фамилию. — Они говорили, что он виноват больше всех, но сделать с ним уже ничего нельзя.
— Черт бы побрал твою дырявую башку! — выругался Альфонс. Хотя, по справедливости, сказать, что у меня дырявая башка, никак нельзя.
Вскоре — несмотря на все волнения и опасность погони — я уснул, и, как потом выяснилось, и все остальные тоже. Перед рассветом от страшного толчка, сопровождавшегося грохотом, скрипом и треском, мы все полетели друг на друга. Это означало, что и Чурбан Хопкинс тоже уснул.
К сожалению, за рычагами управления.
Глава тринадцатая
Когда мы выбрались из танка у илистого берега Сенегала, погони можно было уже не опасаться.
Провиантом, водой и всем прочим мы были обеспечены вдоволь. Хопкинс еще накануне очистил какой-то склад и спрятал добычу в танке.
Местность вокруг была дикой и негостеприимной. Видно, что люди здесь почти не бывают.
А перед нами была покрытая зарослями болотистая равнина, по которой надо было пробиваться на юго-восток, к Сенегалу!
Мы в последний раз разбили лагерь на берегу.
Чурбан приложил к глазам полевой бинокль.
— Там какая-то постройка.
— Пожалуй, это и есть здание заброшенной миссии, о котором говорила графиня.
— Похоже на то. Как раз напротив остров Санта Изабелла.
Мы молча тронулись в путь. Неплохо было бы иметь хотя бы одного вьючного мула, но его-то Хопкинс как раз и не сумел украсть. Мы вошли в джунгли. Сырая земля так и кишела червями и пиявками, было удушливо жарко. Мы то и дело глотали хинин, но все равно голова раскалывалась от боли, глаза резало, а сердце скорее дергалось, чем нормально работало.
По ночам до нас доносился далекий, странный грохот барабанов…
— Что это? — спросил в первый день Хопкинс.
— То же, что мобилизация в европейских странах. Собирают отовсюду воинов фонги и дружественных племен, чтобы быть готовыми к войне.
— К войне… — пробормотал я. — Если мы опоздаем и война успеет разразиться, ни к чему будут уже и кони… и разгаданная тайна.
— Дурак, выше голову! — буркнул Хопкинс, раскуривая сигару, позаимствованную им у старшего лейтенанта артиллерии. — Войны не будет, все выяснится, копи будут нашими, а капитан женится. Пошли спать.
Вот что это был за человек!
На следующее утро мы подошли к негритянской деревне.
Раскрашенные и татуированные воины толпились вокруг круглых хижин из пальмовых листьев, построенных на вбитых в болотистую почву сваях.
Их вождь вышел к нам навстречу. Он заговорил на том смешанном франко-туземном языке, который понимают все, хоть сколько-нибудь долго прожившие в Африке.
— Я ждал вас ко мне.
— Ты знал, что мы придем в твою деревню? — спросил Альфонс.
— Белый господин был тут, в моей хижине. Сказал: вы придти.