— Да, я вам тогда передал взрывчатку.
— Точно. Потом ты доложил об этом в Лондон?
— Ясно. Мне же нужно было отчитаться, на что я её потратил. Вы, кажется, употребили её для операции в Сент-Ассизе?
— А ты ничего не присочинил?
— Да нет же, можешь мне поверить.
— А Реми теперь пишет, что всё было подготовлено и проделано молодчиками из Лондона.
— Знаешь, он столько всего брешет…
— А ты что думаешь об этом?
— Я понимаю, что твоим товарищам это обидно. Но я тут ни при чём. Я с вами всегда играл в открытую.
— Вот и всё, что мне хотелось знать.
— Тебе незачем было ходить вокруг да около. Мы можем говорить откровенно. Для меня товарищи по Сопротивлению всегда остаются товарищами, кто бы они ни были. Понимаешь?
— Очень приятно это слышать.
— Гарсон! Ещё по одному. Робер вынул бумажник.
— Нет, что ты, этого ещё недоставало… Допив вино, оба выходят из кафе.
— Куда ты ведёшь меня? — спрашивает Робер.
— В мою мастерскую. Я хочу тебя познакомить с одним из моих рабочих. Он большевик, как и ты.
— А ты?
— Знаешь, я ещё не дорос до этого. Но если придётся снова драться, я думаю, мы с тобой окажемся на одной стороне баррикады, как во время Сопротивления.
— Ты уверен? Знаешь, многие с тех пор перешли в другой лагерь.
— Я не занимаюсь политикой.
— Твоя фамилия была в списках во время выборов.
— Социалисты так настаивали, что я не счёл возможным отказываться. Тебе это не по вкусу?
Робер пожимает плечами.
— Твоё дело.
— Да я же тебе говорю, что мы будем биться по одну сторону баррикады. Тебе этого недостаточно?
— Какие там баррикады! Для меня борьба и сейчас не закончена.
— А что же надо делать?
— Настоящим французам надо объединиться.
XXI
— Смотри, подснежники!