— Кофе хотите? Настоящий.
— Ясно, хотим, — говорит Рэймон, доставая бутылочку рома «Сен-Джемс», припрятанного для торжественных случаев.
— Когда я пью кофе, мне всегда вспоминается бедняга Мишель, — говорит он.
— Да, ты нам рассказывал в лагере о том, как надо пить кофе в три приёма.
— Мишель объяснял нам этот способ во время обеда в Корбэе, в день сент-ассизской операции. Жежену показалось тогда, что завтрак дорого обошёлся. Восемьсот франков с пятерых. Сейчас столько стоит поесть одному в среднем ресторане. В пять раз дороже, чем до войны.
— А что с остальными? Ты о них знаешь что-нибудь?
— Виктор вернулся на прежнюю работу. Он ведь столяр. Мы иногда встречаемся.
— А Арман?
— Ну этот идёт в гору. Он занимает какую-то важную должность в колониях и, кажется, зарабатывает тысяч сорок-пятьдесят в месяц. С ним я, конечно, не вижусь.
— Во время пребывания в префектуре он, неверно, завёл себе друзей…
— Возможно. А пока что по его вине Мишель, Жежен и ещё десяток товарищей из нашей группы погибли в Маутхаузене.
— А что с Андрэ? Мне рассказывали, что он после освобождения был подполковником.
— Да. Но, кажется, потом его выставили из армии.
— А долговязый Бретон? Он всегда смеялся, а в тот вечер передал тебе благодарность партии.
— Погиб.
Обе женщины, болтавшие между собой, замолкли, Робер задумывается и берёт сигарету.
— Пей кофе, — говорит Марсель, — остынет.
— Да, правда, — тихо говорит Рэймон.
— Когда же мы поедем за цветами? — спрашивает он у жены другим, тоном.
— Всё разговоры. До сих пор у тебя не было ни одного свободного воскресенья.
— Я же должен продавать «Юманите».
— Да, но, кроме тебя, в ячейке найдутся и другие.
— Ты, например.
— До чего он глуп!
— Марсель права, — говорит Робер, — партия не требует от нас, чтобы мы выбивались из сил. Надо жить.
— Я живу.
— Одно не мешает другому. Ты должен и отдыхать.
— Отдыхать будем потом.
— Ты думаешь? Мне кажется, что, наоборот, потом придётся ещё больше работать.
— Конечно. Мы для того и существуем, чтобы бороться до последней минуты.