— А Жежен?
— Умер весной от истощения. Он не сломился до конца.
— А Арман? — Этот выжил.
— Ребята, предместья, предместья.
Мои дорогие предместья…
— Нуаэи-ле-Сёк. Смотри, здесь оживление…
Освобождённые из концлагерей возвращаются домой. Все поют.
В первых вагонах лежат на соломе умирающие. Париж!
Восточный вокзал. Поезд медленно въезжает под стеклянный свод. На платформе стоят офицеры, солдаты, медицинские сестры. Внезапно раздаётся музыка, волнующая до слёз. Железнодорожники снимают фуражки и стоят навытяжку.
Отречёмся от старого мира…
Люди в полосатой одежде выходят из вагонов. На измождённых лицах глаза кажутся огромными.
Одна из медицинских сестёр, как ребёнка, несёт на руках взрослого мужчину. Он весит меньше тридцати килограммов.
— Не спешите! Не торопитесь!
— Сюда, товарищи!
Рёбер и Рэймон осматривают вагон: никто не остался.
— Вон ещё вещи.
— Это мои, — говорит парнишка. Он опирается на палку и похож на старика.
— Что там у тебя?
— Консервы.
— Так ты их забери, пригодятся.
— Ничего, обойдусь.
— Мы тебе поможем нести, бери.
Вокруг неподвижно стоят военные. У них взволнованные лица.
— Идите прямо по платформе, — говорит один из офицеров. — У выхода вас ожидают машины.
Трубач играет песню «Самбр и Маас». Бывшие заключённые проходят между шеренгами молодых солдат, которые отдают им честь.
— Неужели всё это ради нас? — спрашивает у Робера Рэймон.
— Как видно.
У вокзала перед оградой толпятся сотни людей; у большинства глаза полны слёз. Они ищут своих близких. Полицейские наводят порядок. Прибывшим всё кажется необыкновенным.
— Да здравствует Франция! — кричат в толпе. Бывшие заключённые проходят, подняв головы.
— Бедненькие, бедненькие мои, — рыдает старушка. Парижане вглядываются в проходящих, надеясь увидеть знакомые лица.