Наташа Кампуш. 3096 дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я хорошо помню нашу первую поездку на Холлергассе. Похититель поехал не самым коротким путем — через городской автобан, так как был слишком жадным, чтобы платить пошлину. Вместо этого он застрял в пробке на Венском Гюртеле. Дело было утром, с обеих сторон белый пикап теснили последние торопыги утреннего движения. Я рассматривала людей, сидящих за рулем в своих машинах. Из стоящего рядом мини-автобуса на меня смотрели мужчины с усталыми глазами. Вплотную, прижавшись друг к другу, они сидели в автофургоне. Похоже, восточно-европейские рабочие, которых местные строительные подрядчики забирали по утрам с «рабочей панели» на выездных магистралях, чтобы вечером снова высадить на том же месте.

Вдруг я почувствовала себя такой же поденщицей, как они: ни бумаг, ни разрешения на работу, абсолютное бесправие. Это была та действительность, которую в это утро я не могла перенести. Я поглубже вжалась в сиденье и окунулась в дневные грезы. Вместе со своим шефом я еду на нормальную, законную работу — как все остальные водители в машинах рядом с нами. Я — эксперт в своей области, и мой начальник придает большое значение моим советам. Я живу в мире взрослых людей, где у меня есть голос, и он будет услышан.

Мы пересекли почти весь город, когда за Западным вокзалом Приклопил свернул на Марияхильферштрассе, проехал мимо маленького рыночка, где была занята только половина прилавков, и наконец въехал в небольшой переулок. Там он припарковал машину.

Квартира находилась на первом этаже запущенного дома. Похититель долго ждал, прежде чем выпустил меня из машины. Он боялся, что нас могут увидеть, и выжидал, когда на улице не будет ни души, чтобы я незаметно проскользнула в подъезд. Я окинула взглядом улицу: маленькие авторемонтные мастерские, турецкие овощные лавки, киоски с кебабом и подозрительные крошечные барчики контрастировали с домами старой постройки эпохи Грюндерства, служивших еще в 19-м столетии съемными казармами для бедных рабочих из Кронланда.[46] Да и сейчас район был в основном населен мигрантами. Во многих квартирах до сих пор не было ванных комнат, туалеты располагались на лестничных площадках, и их приходилось делить с соседями. Одну из таких квартир и купил Похититель.

Он дождался, пока улица освободилась, после этого шуганул меня в подъезд. Краска отслаивалась от стен, большинство почтовых ящиков были погнуты. Когда он отпер деревянную дверь квартиры и втолкнул меня внутрь, я не поверила своим глазам — настолько крошечной она была. 19 квадратных метров — ровно в четыре раза больше моего застенка: одна комната с окном, выходящим на задний двор. В воздухе пахло затхлостью, человеческими миазмами, гнилью и старым жиром. Палас на полу, предположительно некогда бывший темно-зеленым, принял неопределенный серо-коричневый оттенок. По одной стене расплылось большое влажное пятно, на котором копошились личинки. Я тяжело вздохнула. Работа обещала быть тяжелой.

С этого дня он несколько раз в неделю брал меня с собой на Холлергассе. Только когда у него были другие заботы, он оставлял меня на целый день запертой в застенке. Сначала мы вытащили из квартиры старую обтрепанную мебель и выставили ее на улице. Когда через час мы вышли из дома, ее уже не было: растащили соседи, у которых было так мало своего, что даже эта рухлядь имела для них ценность. После этого мы приступили к ремонту. Мне потребовалась два дня только на то, чтобы отодрать от пола ковровое покрытие. Из-под толстого слоя грязи показался второй слой паласа. Клей с годами так накрепко въелся в грунт, что мне приходилось отколупывать его сантиметр за сантиметром. В итоге мы положили новую стяжку, а сверху ламинат — такой же, как в моем застенке. Содрав со стен старые обои и затерев стыки и дыры, мы наклеили новые, выкрашенные в белый цвет. В малюсенькой комнатке встроили миниатюрный кухонный блок и крошечную ванную, чуть больше душевой, с новым ковриком перед ней.

Я пахала как ломовая лошадь. Я поднимала, таскала, скоблила, шпаклевала, носила кафель. Наклеивала потолочные обои, стоя на узкой доске, качающейся между двумя лестницами. Передвигала мебель. Работа, голод и постоянная борьба с низким давлением отнимали у меня столько сил, что мысли о побеге отодвигались на дальний план. Сначала я еще надеялась, что наступит момент, когда Похититель оставит меня одну. Но он не наступил. Я находилась под постоянным контролем. Меня поражало, сколько усилий он тратит на то, чтобы воспрепятствовать моему бегству. Выходя в туалет, он придвигал к окну тяжелые балки, чтобы лишить меня возможности быстро его открыть и закричать. Если он знал, что задержится дольше чем на пять минут, то даже привинчивал их друг к другу. И здесь он строил для меня тюрьму. Когда в замке поворачивался ключ, внутренне я опять оказывалась в своем застенке. Страх, что с ним может что-нибудь случиться, и я останусь погибать в этой квартире, не покидал меня и здесь. Каждый раз, когда он возвращался, я вздыхала с облегчением.

Сейчас подобный страх кажется мне странным. Я все же находилась в жилом доме и могла кричать или колотить в стены. В отличие от подвала похитителя, здесь бы меня нашли быстро. Мой страх невозможно рационально объяснить, он пробирался по моим внутренностям наверх, прямиком из застенка во мне.

В один из дней в квартире вдруг оказался чужой мужчина.

Мы как раз затащили ламинат для пола на первый этаж. Дверь была только прикрыта, как вдруг в прихожую вошел пожилой мужчина с проседью в волосах и громко поздоровался. Его немецкий был таким плохим, что я еле его поняла. Он хотел поприветствовать нас в доме и, по-видимому, собирался завести добрососедскую беседу о погоде и ремонтных работах. Приклопил задвинул меня себе за спину и отделался от него несколькими сухими словами. Я почувствовала, что паника, охватившая его, перекинулась и на меня. Хотя этот мужчина мог бы стать моим спасением, его присутствие было для меня обременительным — настолько я уже сжилась с образом мыслей Похитителя.

Тем вечером, лежа в своей постели в застенке, я все время прокручивала эту сцену в голове. Я поступила неправильно? Нужно было закричать? Я опять упустила подходящий шанс? Нужно попытаться настроиться на то, чтобы в следующий раз действовать более решительно. В своих мыслях я представляла расстояние между мной, стоящей сзади Похитителя, и незнакомым соседом в виде прыжка через зияющую бездну. Я реально представляла, как беру разбег, отталкиваюсь от края пропасти и совершаю прыжок. Но как бы я ни старалась, никак не могла завершить эту картину. У меня не получалось увидеть себя приземлившейся на другой стороне. Даже в фантазиях Похититель каждый раз хватал меня за футболку и возвращал назад. Только в редких случаях, когда его рука промахивалась, я на секунды зависала над бездной в воздухе, пока не падала в пропасть. Эта картина преследовала меня целую ночь. Подтверждение того, что я почти у цели, но в решающий момент снова дам осечку.

Прошло всего несколько дней, пока сосед снова с нами не заговорил. В этот раз он держал в руке целую пачку фотографий. Похититель сразу незаметно оттолкнул меня в сторону, но я успела кинуть на них беглый взгляд. Это были семейные фотографии, изображавшие его на бывшей родине — в Югославии, и одно групповое фото футбольной команды. В то время, как Приклопил держал перед носом фотографии, сосед безостановочно болтал. И опять я могла разобрать только отдельные отрывки слов. Нет, это невозможно — прыгнуть в бездну. Как сделать так, чтобы этот дружелюбный человек понял меня? Сможет ли он разобрать, что я буду шептать ему в тот самый удачный момент, который, скорее всего, не наступит? Наташа — кто? Кого похитили? Даже если бы он меня понял, что потом? Позвонит в полицию? У него вообще есть телефон? А дальше? Полиция вряд ли ему поверит. Даже если бы патрульная машина отправилась в путь на Холлергассе, у Похитителя осталось бы достаточно времени, чтобы схватить меня в охапку и незаметно дотащить до машины. О том, что произошло бы потом, я даже думать не хотела.

Нет, этот дом не предоставит мне шанс к бегству. Но он обязательно появится, в этом я была уверена как никогда. Нужно только поймать удачный момент.

Этой весной 2006 года Похититель почувствовал, что я хочу от него сбежать. Он был непредсказуем и вспыльчив, хроническое воспаление пазух носа начало мучить его и по ночам. Днем же он прилагал еще больше усилий, чтобы подчинить меня себе. Эти попытки становились все абсурднее. «Не возражай!» — шипел он, даже если я открывала рот, чтобы ответить на его же вопросы. Он требовал абсолютного послушания. «Это что за краска?» — как-то спросил он, указывая на ведро с черной краской. «Черная», — отвечала я. «Нет, красная. Красная, потому что я так сказал. Скажи, что она красная!» Когда я воспротивилась, на него напала неуправляемая ярость, которая держалась дольше, чем раньше. Удары градом сыпались один за другим, он колошматил меня так долго, что мне казалось, это длилось часами. Прежде чем он снова потащил меня по ступеням в подвал и запер, оставив в темноте, я несколько раз чуть не потеряла сознание.

Я замечала, что сопротивление фатальному рефлексу мне снова дается труднее. А именно — подавить мысли об издевательствах быстрее, чем заживут мои раны. Намного проще было ему уступить. Это было похоже на воронку, если я в нее попадала, она неуклонно затягивала меня в глубину, в то же время я слышала свой собственный шепот: «Идеальный мир, идеальный мир. Все же хорошо. Ничего же не случилось».

Я должна была усилием всей своей воли противиться этой воронке, создавая маленькие островки спасения — мои записи, в которых я опять фиксировала каждое его издевательство. Когда я сегодня держу в руках ученическую тетрадь в линеечку, в которой ровным почерком, иллюстрируя текст аккуратными рисунками моих повреждений, я описывала всю его жестокость, мне становится плохо. Тогда я делала записи, абстрагируясь от себя самой, как будто речь шла о контрольной работе:

В лучшие дни он опять начинал рисовать себе наше совместное будущее. «Если бы я только мог тебе доверять, что ты не сбежишь… — вздыхал он в один из вечеров за кухонным столом, — я бы мог везде брать тебя с собой. Я бы поехал с тобой на Нойзидлерзее или на Вольфгангзее и купил бы тебе летнее платье. Мы могли бы купаться, а зимой кататься на лыжах. Но для этого я должен полагаться на тебя на все сто процентов — ты же сбежишь». В такие моменты этот мужчина, мучивший меня все эти восемь лет, вызывал у меня безумную жалость. Я не хотела ранить его и искренне желала ему то розовое будущее, о котором он так мечтает: он выглядел таким отчаявшимся и одиноким наедине с самим собой и своим преступлением, что иногда я почти забывала, что была жертвой — и не несу ответственности за его счастье. Но, соглашаясь с ним, я никогда полностью не поддавалась иллюзии, что все пойдет очень хорошо. Нельзя никого принудить к вечному послушанию, а уж тем более к любви.

Несмотря на это, в такие минуты я клялась, что навсегда останусь с ним, утешая его: «Я не убегу, я обещаю тебе. Я всегда буду рядом с тобой». Естественно, он мне не верил, а у меня разрывалось сердце, что я ему вру. Мы оба колебались между «быть» и «казаться».

Физически я находилась здесь, в представлениях же я давно сбежала. Но до сих пор мне не удавалось приземлиться на другой стороне. Картина моего появления в реальном мире вызывала у меня невыразимый страх. Иногда у меня даже возникали мысли, что как только я покину Похитителя, сразу покончу с собой. Для меня была непереносима мысль о том, что моя свобода будет стоить ему многих лет за решеткой. Само собой, я желала, чтобы другие люди были защищены от этого мужчины, способного на все. Пока что я обеспечивала им эту защиту, оттягивая его энергию насилия на себя. Позже задачу удерживать его от дальнейших преступлений должны будут перенять полиция и юстиция. И все равно такие мысли не доставляли мне удовлетворения. Я не испытывала чувства мести, наоборот, мне казалось, что сдав его полиции, я только переверну с ног на голову преступление, совершенное им. Сначала он запер меня, а потом я позаботилась о том, чтобы заперли его. В моем сдвинутом восприятии мира таким образом преступление невозможно искоренить, а напротив, только усугубить. Зло мира не сократилось бы, а только удвоилось.

Все эти размышления в определенной мере достигли логической кульминации эмоционального помешательства, которому я была подвержена много лет. Благодаря двум лицам Похитителя, благодаря быстрой смене насилия и псевдонормальности, благодаря моей стратегии выживания, абстрагирования от того, что могло меня убить. До тех пор, пока черное не перестало быть только черным, а белое только белым, и все погрузилось в серый туман, в котором теряешь ориентацию. Я настолько сильно впитала это все в себя, что в некоторые моменты цена предательства по отношению к Похитителю казалась мне выше цены предательства по отношению к собственной жизни. Может быть, стоит просто покориться судьбе, думала я всякий раз, когда воронка грозила затянуть меня в глубину, и я теряла из глаз свои спасительные островочки.

В другие дни я ломала голову над тем, как после всех этих лет отреагирует на меня внешний мир. Воспоминания о судебном процессе Дютру все еще не стерлись из моей памяти. Я знала, что ни в коем случае не хочу быть выставлена напоказ так же, как жертвы этого преступления. Я восемь лет была жертвой и не хотела оставшееся время жизни провести как жертва. В голове складывалось четкое представление, как нужно вести себя с массмедиа. Естественно, предпочтительнее, чтобы меня просто оставили в покое. Но если кто-то все же будет обо мне сообщать, то никогда не называя меня только по имени. Я хотела вступить в жизнь взрослой женщиной. И я хотела сама решать, с кем буду иметь дело.

Это был вечер в начале августа, когда я сидела с Похитителем за кухонным столом и ужинала. В выходные его мать оставила в холодильнике колбасный салат. Он положил мне овощи, а колбаса и сыр горкой громоздились на его тарелке. Я медленно пережевывала кусочек паприки в надежде вытянуть из каждого красного волокна последние остатки энергии. Хотя я немного и прибавила в весе — до 42 килограммов, работа на Холлергассе так измотала меня, что я чувствовала себя физически полностью обессиленной. Но разум бодрствовал. С окончанием ремонтных работ миновал и очередной период моего заточения. Чего ожидать в дальнейшем? Обычное безумие буден? Летняя прохлада на Вольфгангзее с предшествующими избиениями и последующими унижениями, а потом как леденец — платье? Нет, такую жизнь я дальше вести не хотела.

На следующий день мы работали в монтажной яме. Издалека доносился голос матери, зовущей своих детей. Изредка короткий сквознячок приносил в гараж аромат лета и свежескошенной травы, в то время как мы обновляли днище старого белого автофургона. Когда я кисточкой наносила слой чего-то похожего на воск, у меня возникали двоякие чувства. Это была машина, на которой он меня похитил, а теперь хотел продать. Не только мир моего детства растаял в недосягаемой дали — теперь исчезали и артефакты из первых дней моего заключения. Автофургон был связующим звеном с днем моего похищения. Теперь же я работала над тем, чтобы и оно исчезло. Мне казалось, что каждым мазком кисточки я цементирую мое будущее в подвале. «Ты создал для нас обоих такую ситуацию, в которой выжить сможет только один из нас», — вдруг вырвалось у меня. Похититель поднял на меня удивленные глаза. Но я не позволила сбить себя с толку и продолжила: «Я действительно благодарна тебе за то, что ты меня не убил и окружаешь заботой. Это действительно мило с твоей стороны. Но ты не можешь заставить меня с тобой жить. Я же человек с собственными потребностями. Этой ситуации должен быть положен конец».

Вольфганг Приклопил вместо ответа молча вынул кисточку из моей руки. По его лицу я поняла, что он страшно напуган. Должно быть, все эти годы он с ужасом ждал наступления этого момента. Момента, когда выяснится, что все его потуги не принесли плодов. Что ему не удалось сломить меня до конца. Я говорила дальше: «Это же нормально, что мне нужно уйти. Ты мог бы понять это с самого начала. Кто-то из нас должен умереть, другого выхода больше нет. Или ты убьешь меня, или отпустишь на свободу». Приклопил медленно покачал головой.

«Я этого никогда не сделаю, ты же знаешь», — ответил он тихо.

Я ждала, пока какая-нибудь из частей моего тела взорвется от боли, и внутренне подготовилась к этому. Никогда не сдаваться. Я не сдамся. Когда ничего не произошло — он все так же неподвижно стоял передо мной, я набрала в грудь воздуха и произнесла слова, изменившие всё: «Я уже столько раз пыталась лишить себя жизни — при том, что жертва здесь я. Собственно, правильнее бы было, если бы ты убил себя. Все равно ты не найдешь другого выхода. Если ты умрешь, все проблемы решатся разом».

В этот момент в нем что-то сломалось. Перед тем, как он молча отвернулся, я уловила в его глазах отчаяние, это было невыносимо. Этот мужчина был преступником, но одновременно единственным для меня человеком в целом мире. Как на кадрах замедленной киносъемки передо мной прошли все минувшие годы. В душе что-то екнуло, и я со стороны услышала свой голос: «Не волнуйся. Если я убегу, то сразу брошусь под поезд. Я никогда не подвергну тебя опасности». Самоубийство представлялось мне высшим проявлением свободы, уходом от всего, от жизни, все равно уже давно разрушенной.

В этот момент я готова была действительно взять обратно все те слова, которые произнесла. Но они уже были высказаны: при первой же возможности я убегу. И кто-то из нас двоих этого не переживет.

Спустя три недели я стояла на кухне, уставившись в календарь. Бросив оторванный листочек в мусорную корзину, я повернулась. Рассусоливать было некогда: Похититель звал работать. В первой половине дня мы должны закончить с составлением объявления о сдаче квартиры. Приклопил принес мне городской план Вены и линейку. Я измерила расстояние от квартиры на Холлергассе до ближайшей станции метро, проверила масштаб и высчитала, сколько метров нужно идти пешком. После этого он позвал меня в коридор и велел быстро пройти из одного конца в другой. При этом засек время на своих ручных часах. Я рассчитала, сколько времени потребуется, чтобы пройти пешком от дома до метро или до автобусной остановки. Похититель в своей педантичности хотел с точностью до секунды указать расстояние от квартиры до городского транспорта. Когда объявление было готово, он позвонил своему другу, который должен был выставить его в Интернете. После этого вздохнул с облегчением и улыбнулся. «Теперь все будет легче». Казалось, никакого разговора о побеге и смерти не было в помине.

Поздним утром 23 августа 2006 года мы вышли в сад. Соседей не было, и я сорвала последнюю клубнику с грядки перед живой изгородью и собрала последние абрикосы, лежащие вокруг дерева. Потом на кухне почистила фрукты и поставила их в холодильник. Похититель ходил за мной по пятам, ни на минуту не спуская с меня глаз.

[46] Административная территориальная единица в Австро-Венгрии. Кронландами были исторические земли, которых в течение столетий приобрели Габсбурги и правили ими в личной унии.