Наташа Кампуш. 3096 дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Такое же значение, как порядок, для него имели правила. Приклопил мог надолго углубляться в руководства по эксплуатации и скрупулезно их придерживался. Если на упаковке полуфабриката стояло: «Разогревать четыре минуты», значит, ровно через четыре минуты еда доставалась из духовки — неважно, успела ли она достаточно разогреться. Видимо, то, что, скрупулезно соблюдая все правила, он не смог взять судьбу в свои руки, его сильно угнетало. Настолько сильно, что в один день он решился нарушить одно из основных правил и похитил меня. Несмотря на то что этот поступок превратил его в преступника, Приклопил и дальше неукоснительно придерживался своей почти религиозной веры в правила, руководства и структуры. Иногда, задумчиво глядя на меня, он говорил: «Как глупо, что к тебе не прилагается инструкция». Видимо, его сбивало с толку, что его новое приобретение — ребенок, не функционирует по предписанию, и бывали моменты, когда он не имел понятия, как привести этот механизм в действие.

В первое время моего заключения я предполагала, что Похититель — сирота, которого по преступной дорожке толкнула пойти нехватка домашнего тепла. Теперь, когда я узнала его лучше, я убедилась, что у меня сложилось ложное впечатление. У него было счастливое детство в классической семье. Отец, мать, ребенок. Его отец Карл работал представителем одной крупной алкогольной фирмы и часто уезжал в командировки, в которых, по всей видимости, часто изменял жене, о чем я узнала позже. Но фасад был в порядке. Родители остались вместе. Приклопил рассказывал о загородных поездках на Нойзидлерзее[33] по выходным, о совместно проведенных отпусках на лыжных курортах и пеших прогулках. Мать нежно заботилась о сыне. Возможно, слишком нежно.

Чем больше времени я проводила в доме наверху, тем более странным мне казалось парящее надо всем присутствие матери в жизни Похитителя. Прошло некоторое время, пока я выяснила, кто была та таинственная личность, блокировавшая дом по выходным и заставлявшая меня два-три дня проводить в одиночестве в застенке. Имя «Вальтрауд Приклопил» я прочитала на письмах, лежащих в прихожей. Я ела пищу, заранее приготовленную ею в выходные для сына — по блюду на каждый день. В понедельник, когда мне снова разрешалось подняться в дом, я замечала следы ее присутствия: все было безупречно вылизано. Ни одна пылинка не намекала на то, что здесь кто-то живет. Каждые выходные она скоблила полы и вытирала пыль — для своего сына. Но он снова заставлял меня убирать на неделе. По четвергам он без конца гонял меня по комнатам с тряпкой. До прихода матери все должно сиять чистотой. Это было похоже на абсурдное уборочное соревнование между матерью и сыном, в котором я вынуждена была участвовать. Тем не менее после одиноких выходных я всегда радовалась, когда заставала маленькие признаки присутствия матери: поглаженное белье, пирог на кухне. За все эти годы я ни разу не видела Вальтрауд Приклопил, но благодаря этим знакам ее присутствия она стала частью моей жизни. Я представляла ее как давнюю подружку и рисовала картинку, как мы в один прекрасный день вместе сидим за кухонным столом за чашкой чая. Но до этого так никогда и не дошло.

Отец Приклопила умер, когда Вольфгангу было 24 года. Похоже, что смерть отца стала громадной потерей в его жизни. Он редко заговаривал о нем, но было видно, что с этой утратой он так и не смог смириться. Одну из комнат на нижнем этаже дома Приклопил в память об отце оставил в неизменном виде. Это было помещение в грубоватом деревенском стиле с обитой угловой скамьей и кованными из железа лампами — «штубе»,[34] в которой, раньше, при жизни отца, по-видимому, играли в карты и пили вино. Пробники шнапса, на производителей которого он раньше работал, все еще стояли в шкафах. Позже, когда Похититель начал ремонт дома, эту комнату он так и оставил нетронутой.

Вальтрауд Приклопил тоже сильно переживала смерть своего мужа. Я не хочу здесь судить о ее жизни или интерпретировать вещи, которые, может быть, не соответствуют действительности. Я же с ней никогда не встречалась. Но на мой сегодняшний взгляд после смерти мужа она еще больше прикипела к сыну, пытаясь таким образом компенсировать эту потерю. Приклопил, который к тому времени жил в собственной квартире в Вене, переехал обратно в дом в Штрасхофе, где не мог избежать влияния матери. Он постоянно был готов к тому, что его платяные шкафы и грязные вещи могут быть обследованы, и внимательно следил, чтобы нигде не оставалось моих следов. Свое расписание на неделю и общение со мной он подстраивал под время визитов матери. Ее чрезмерная забота и его послушание казались мне чем-то неестественным. Она относилась к нему не как к взрослому, а он вел себя соответствующим образом. Живя в доме матери, переехавшей в его квартиру в Вене, Приклопил позволял ей продолжать полностью обслуживать себя.

Не знаю, жил ли он также за ее счет. Работу техника по связи на «Сименсе», где он прошел обучение, он потерял сразу после моего похищения. После этого в течение нескольких лет Приклопил жил на пособие по безработице. Иногда он рассказывал мне, как время от времени ходил на собеседования, где специально притворялся таким глупым, чтобы его не взяли на работу. Таким образом он выполнял требования биржи труда и сохранял пособие. Позже, как я уже говорила, он помогал своему другу и партнеру по бизнесу Эрнсту Хольцапфелю в ремонте квартир. Также и Хольцапфель, которого я нашла после своего освобождения, описывает Приклопила как корректного, порядочного и надежного человека. Может, немного отставшего в социальном плане — Хольцапфель никогда не слышал, чтобы у того были другие друзья, не говоря уже о подруге. Одним словом, обыкновенный.

Этот милый молодой человек, не способный провести четкие границы в отношениях с матерью, вежливый с соседями и аккуратный до педантичности, всего лишь сохранял внешний фасад. Свои нереализованные чувства он складировал в подвале и изредка выпускал в затемненной кухне. Там, где была я.

Мне пришлось познакомиться с двумя сторонами Вольфганга Приклопила, о которых больше не подозревал никто. Одной из них была склонность к власти и порабощению. Второй — неутолимая жажда любви и признания. Чтобы проявить в полном объеме обе эти противоречивые стороны, он меня похитил и «сформировал».

Кто на самом деле, по меньшей мере по документам, скрывается за этим фасадом, я узнала где-то в 2000 году. «Ты можешь называть меня Вольфгангом», — бросил он как бы невзначай во время работы. «Как твое полное имя?» — спросила я. Он назвал то имя, которое я успела разглядеть на визитной карточке в первые недели моего заключения. Его же я видела, находясь в доме наверху, на рекламных проспектах, аккуратно сложенных на кухонном столе. Теперь мои догадки нашли свое подтверждение. А также то, что этим Похититель окончательно дал мне понять — я никогда не покину этот дом живой. В противном случае он бы ни за что не раскрыл своего полного имени.

С этой минуты я называла его иногда Вольфгангом или «Вольфи» — форма, предполагающая некую близость, в то время, как его обращение со мной достигло новой ступени насилия. Сейчас это выглядит так, как будто я тогда пыталась достучаться до человеческого в человеке, систематически подвергающем меня мучениям и истязаниям.

Приклопил был психически очень болен. Его паранойя выходила за все мыслимые границы, далее тех, кто прячет похищенного ребенка в подвале. Его фантазии о всемогуществе смешивались с бредовыми идеями. В некоторых из них он играл роль всесильного властелина.

Как-то он заявил мне, что он один из египетских богов из фантастического сериала «Звездные врата»,[35] который я с таким удовольствием смотрела. «Злые» среди инопланетян выступали в роли египетских богов, которые искали молодых мужчин, способных быть «хозяевами».[36] Они проникали в тело через рот или затылок, жили в нем как паразиты и, в конце концов, завладевали им целиком. У этих богов было особое драгоценное украшение, с помощью которого они ставили людей на колени, подчиняя себе. «Я египетский бог, — как-то провозгласил Приклопил в моем застенке, — ты должна во всем мне повиноваться».

Тогда я не могла понять, было ли это только странной шуткой или он хотел использовать мой любимый фильм, дабы принудить меня к смирению. Все же я предполагаю, что к тому времени он действительно ощущал себя богом, оставив для меня в своем параноидальном бреду роль рабыни, благодаря которой он сам может возвыситься.

Его намеки на египетских богов пугали меня. Я ведь на самом деле была заточена под землей, как в саркофаге, заживо погребенная в подземелье, которое могло стать моим склепом. Я жила в мире бредовых иллюзий психопата. Если я не хотела погибнуть, то, насколько возможно, должна была участвовать в их создании. Уже тогда, когда он потребовал называть его «Маэстро», по его реакции я поняла, что не только являюсь пешкой в игре его волеизъявлений, но и сама получила в руки скромные бразды правления. Не только Похититель годами капал в нанесенную им рану яд, утверждая, что мои родители бросили меня на произвол судьбы, но и я чувствовала, что зажимаю в ладони несколько мизерных крупинок соли, которые могут доставить боль и ему. «Называй меня Мой повелитель!» Это было абсурдно, что Приклопил, чья позиция и так была очевидна с первого взгляда, нуждался в подобной словесной демонстрации повиновения.

Когда я отказалась называть его «Мой повелитель», он начал орать, бесноваться и несколько раз ударил меня за это. Но таким поведением я не только отстояла немного самоуважения, но и нащупала рычаг, с помощью которого могла управлять им. Даже если за это я платила нескончаемой болью.

Подобную ситуацию я пережила, когда он в первый раз потребовал, чтобы я встала перед ним на колени. Развалившись на диване, он ждал, пока я сервирую для него еду, и вдруг ни с того ни с сего приказал: «Встань на колени!» Я спокойно ответила: «Нет. Я этого не сделаю». В бешенстве он подскочил ко мне и повалил на пол. Я быстро увернулась, чтобы по меньше мере приземлиться на попу, но не на колени. Ему и на секунду не удалось насладиться зрелищем — меня, стоящей перед ним на коленях. Тогда он схватил меня в охапку, перевернул на бок и согнул мои ноги, как будто я резиновая кукла. В таком сложенном состоянии Похититель поднял меня с пола, как запечатанную бандероль, и попытался опустить на пол в коленопреклоненное положение. Я же, сделавшись тяжелой и негнущейся, отчаянно крутилась в его руках. Он бил и пинал меня. Но в конечном итоге победа осталась за мной. Все последующие годы, несмотря на его настойчивые требования, я так никогда и не назвала его «Повелитель». И ни разу не встала перед ним на колени.

Зачастую было легче уступить, чтобы «сэкономить» на некоторых ударах и пинках. Но в ситуации полного подавления и абсолютной зависимости от Похитителя я пыталась сохранить последние остатки свободы действий. Роли были четко распределены. Как пленница, я, без сомнения, являлась жертвой. Но эта схватка вокруг слова «Повелитель» и коленопреклонением велась между нами постоянно не в виде открытого конфликта, а скорее как опосредованная война за отстаивание принципов. Я уступала ему, когда он избивал и унижал меня как хотел. Я уступала, когда он меня запирал, выключал свет и помыкал мной, как рабыней. Но в этом пункте я уперлась лбом: я называла его «Преступник», когда он требовал, чтобы я обращалась к нему «Повелитель». Я говорила «зайка» или «сокровище» вместо «мой господин», чтобы подчеркнуть гротескность ситуации, в которую он нас обоих поставил. Каждый раз за это я подвергалась наказанию.

Мне стоило бесконечно много сил все годы моего заключения сохранять настойчивость и упорство. Постоянно возражать. Всегда говорить «нет». Все время защищаться от нападений, спокойно разъясняя, что он зашел слишком далеко и не имеет права так со мной обращаться. Даже в те дни, когда я готова была сдаться, и чувствовала себя абсолютно беззащитной, я не могла позволить себе проявить слабость. В такие дни я со своей детской точки зрения объясняла эти поступки тем, что делаю это ради него. Чтобы он не стал еще более злым человеком. Как будто это была моя обязанность — спасти его от окончательного падения в моральную пропасть.

Когда на него нападали приступы ярости, и он бил и пинал меня, я ничего не могла поделать. Также бессильна я была против принудительных работ, заточения в подвале, голода и унижений во время уборки дома. Эти способы моего подавления были теми рамками, внутри которых я существовала — интегральной составляющей частью моего мира. Единственным способом примириться с этим было прощение. Я простила свое похищение, я прощала каждый случай побоев и издевательств. Этот акт прощения возвращал мне власть над пережитым и позволял жить дальше. Не займи я инстинктивно с самого начала такую позицию, я точно или загнулась бы от ярости и ненависти или сломалась от унижений, которым подвергалась ежедневно. Я была бы уничтожена гораздо более болезненным способом, чем отказ от моей тождественности, моего прошлого, моего имени. С помощью прощения я как бы абстрагировалась от его действий. Они больше не могли унизить и уничтожить меня, я же их простила. Это были всего лишь подлости, которые он совершал, и которые бумерангом били по нему — но уже не по мне.

И я одерживала свои маленькие победы: отказ называть его «мой Повелитель», «Маэстро» или «мой Господин». Отказ встать на колени. Мои обращения к его совести, которые иногда падали на благодатную почву. Для меня это было жизненно важно. Они дарили мне иллюзию, что в определенной мере мы были равноправными партнерами в этих отношениях, так как создавали у меня некую видимость противоборства. И это давало мне очень важное ощущение, что я еще существую как личность и не деградировала до безвольного ничтожества.

Параллельно со своей манией власти Приклопил лелеял глубокую мечту об идеальном мире, в котором в его распоряжении должна была стоять я, его пленница, как мебель и персонал. Он пытался вырастить из меня партнершу, которую до сих пор не нашел. О «нормальных» женщинах вопрос не стоял. Его женоненавистничество было глубоким и непримиримым и порой вырывалось наружу в виде некоторых замечаний. Я не знаю, были ли у него раньше любовные отношения с женщинами, была ли подруга, когда он жил в Вене. Во время моего заключения единственной «женщиной его жизни» была его мать. Это были зависимые отношения со сверхидеализированной персоной. Избавление от этого господства, что ему не удавалось в реальном мире, должно было произойти в мире моего подземелья. Он перевернул ситуацию с ног на голову, принуждая меня играть роль покорной женщины, безропотно подчиняющейся ему и признающей его превосходство.

Его представление о совершенном семейном мире исходило как будто из 50-х годов. Он хотел иметь ретивую женушку, ожидающую его дома с готовым ужином, которая не перечит ему и идеально выполняет работу по дому. Он мечтал о «семейных праздниках» и выездах на природу, наслаждался нашими совместными обедами и праздновал именины, дни рождения и Рождество, как будто и не было застенка и заточения. Похоже, он пытался с моей помощью вести такую жизнь, которая ему не удалась за стенами его дома. Как если бы я была костылем, подобранным на обочине, чтобы в момент, когда его жизнь шла не так, как он хотел, опереться на него. При этом лишая меня права на собственную жизнь. «Я король, — говорил он, — ты моя рабыня. Ты повинуешься мне!» Или объяснял: «Вся твоя семья — пролеты.[37] У тебя нет никакого права на собственную жизнь. Ты здесь, чтобы служить мне».

В этом безумном преступлении он нуждался для того, чтобы воплотить в жизнь собственное представление о маленьком, идеальном мире. В конечном итоге он хотел от меня только одного — признания и расположения. Как будто за всей этой жестокостью скрывалась одна-единственная цель — добиться хоть от одного человека абсолютной любви.

Когда мне исполнилось 14, я в первый раз за четыре года провела ночь наверху. Чувством освобождения это не было.

Я лежала, оцепенев от страха, в его постели. Он запер дверь и убрал ключ на шкаф, такой высокий, что сам дотянулся до верха, только встав на цыпочки. Так что для меня он стал недоступным. После этого лег рядом со мной и пластиковой стяжкой пристегнул свое запястье к моему.

В первых после моего побега газетных заголовках Похитителя называли «Секс-бестия». Об этой части своего заточения я рассказывать не буду — это последний уголок моей личной сферы, который я хочу сохранить для себя, после того, как мою жизнь в плену растрепали в бесчисленных протоколах, допросах и фото. Но одно я скажу: в своей жажде сенсаций бульварные журналисты оказались далеки от истины. Во многих смыслах Похититель был бестией и даже более жестоким, чем это можно себе представить. Но не в этом. Естественно, я подвергалась сексуальным нападкам — они стали частью ежедневного шантажа, как тычки, удары кулаком, пинки походя по кости голени. Все же в те ночи, которые я должна была проводить наверху, прикованная к Похитителю, речь шла не о сексе. Мужчина, который меня бил, запирал в подвале и заставлял голодать, хотел ласки. Контролируемое, скованное пластиковыми наручниками, ночное объятие.

Мне хотелось кричать, таким абсурдным было мое положение. Но я не издавала ни звука. Я лежала на боку, пытаясь как можно меньше шевелиться. Моя спина, зеленая и синяя от побоев, болела так, что мне трудно было лежать, а пластик врезался в мою кожу. Я чувствовала затылком его дыхание и внутренне сжималась.

До следующего утра я оставалась прикованной к Похитителю. Чтобы пойти в туалет, я должна была его разбудить, и он сопровождал меня, запястье к запястью, до дверей уборной. Когда он засыпал рядом со мной, я бодрствовала с колотящимся сердцем, размышляя, смогу ли разорвать оковы. Но вскоре я отказалась от этих мыслей — если я поворачивала руку и напрягала мышцы, пластик врезался не только в мою кисть, но и в его. Он бы неизбежно проснулся и сразу бы раскрыл мои планы побега. Теперь я знаю, что при задержании преступников полиция тоже использует кабельную стяжку. Силой мускулов голодной 14-летней девочки их все равно не разорвать.

Так я лежала, пристегнутая к моему похитителю, в первую из множества ночей в этой постели. На следующее утро я должна была с ним завтракать. Ребенком я любила этот ритуал, а сейчас меня тошнило от лицемерия Похитителя, сидящего рядом за кухонным столом как ни в чем не бывало. Молоко, к нему две столовых ложки мюсли и ни крошки больше. Идеальный мир, как будто ничего не случилось.

В это лето я в первый раз попробовала лишить себя жизни.

[33] Neusiedlersee — четвёртое по величине озеро Центральной Европы, уникальный биосферный заповедник, расположенное на границе Австрии и Венгрии.

[34] Stiiberl (от Stube) — так называлась жилая комната, часто единственно отапливаемая в доме, где собиралась вся семья и друзья, в Австрии так часто называют питейные заведения.

[35] Фантастический сериал «Stargate».

[36] Хозяин (биолог.) — организм, содержащий внутри вирус, паразита, обычно обеспечивая его питанием и убежищем (Wikipedia).

[37] Prolet — человек низшего социального сословия, сокр. от слова «пролетарий».