Стогов (усмехаясь). Грешница ты — в мыслях, и — я ведь знаю — очень любишь грех, очень ждёшь его.
Полина. Нет. Неправда! Не хочу!
Стогов. Брось — меня не обманешь. (Почти с восхищением.) Ты очень сильная женщина, Поля, ты — настоящая. Как ты согнула себя, ты, такая гордая, а? Я не узнаю тебя… Удивительно это! Но то, что ты считаешь грехом — не грех, а — обязанность, это — твой долг. Пойми! Раньше ты ведь знала, что это твой долг и радость твоя, — знала! Это в тебе не могли убить, не притворяйся. (Громко и деловито.) Так вот, хозяйка: сейчас же я пришлю плотника. (Шепчет ей.) Отвечай мне, ну!
Полина. Хорошо. Да. Прощайте.
(Из двери магазина идёт Кемской, человек лет 60-ти, весь неприбранный, одичавший, с неподвижной гримасой на лице. Одет в парусиновый балахон-пыльник, на голове — выцветшая судейская фуражка, в руках — пара уток.)
Кемской. Кто такое, а?
Стогов. Постоялец. Снял флигель.
Кемской. А… Семейный?
Стогов. Одинок.
Кемской. Почему?
Стогов. Холостому удобней.
Кемской. Гм… Может быть. Полина — Тихон здесь?
Полина (очнувшись). Да.
Кемской. Бросил меня, ушёл. Я говорю: возьми Наташе уток, а он — ушёл! Вот утки, Наташе. Да. (Сел к столу. К Стогову.) Вы — квартиру сняли? Гм… Чем занимаетесь?
Стогов (не спеша, двигаясь к двери магазина). Изобретаю новый сплав.
Кемской. Сплав леса?
Стогов. Металлов.
Кемской. Не понимаю!
Стогов. До свидания. (Ушёл.)
Кемской. Полина, — как это он тут?
Полина (тихо). Не знаю, не знаю…
Кемской (сердится). Что это ходят тут всё, эти, разные… Тут — Наташа, и вдруг… Какой-то слесарь… Наташа испугалась пожара?
Полина. Не дитя она.
Кемской. Приготовь ей уток, зажарь… Помоги мне снять это.
Бобова (идёт из кухни). Я помогу, ты уж иди, стряпай, Палагея Петровна.
Кемской. Ага, лиса, ты здесь, а?
Бобова. Несчастье всех в одну кучу кладёт, миротворец ты наш.
Кемской. Погорела, а?
Бобова. Нет, господь миловал.
Кемской. Какое же у тебя несчастье? Не понимаю. Ты сама — несчастье. (Доволен словом, смеётся.) Вот именно, — ты сама — несчастье, а?