Хлопая Аграмантова по коленке, Бычков оживленно говорил:
— Послушайте! Что вас давно не видно? Приходите к нам. Я ведь сейчас на семейном положении — с Еленой Ивановной. Чудная женщина — поет, играет, и потом, сложена, как богиня! Чистое сокровище! Право, пришли бы чайку попить. Елена Ивановна уже несколько раз о вас спрашивала. Приходите, а?
«Вот-то дурак», — размышлял саркастически Аграмантов, разглядывая Бычкова с видом презрительного сожаления.
Вслух пообещал:
— Обязательно приду. Завтра же.
Через месяц Аграмантов встретился в театре во время антракта с Иволгиным и бросился к нему с распростертыми объятиями:
— А-а! Ну что за счастливая встреча! Беру с вас слово, что навестите меня. Я сейчас на семейном положении… Новая моя жена, Елена Ивановна — чудная. Приходите, познакомлю. Красавица, умница и поет дьявольски…
Иволгин равнодушно отстранил его:
— Позвольте, позвольте… Это не та ли Елена Ивановна, которая была раньше женой Тугоухова?
— Да… да… А… что?
— Так не трудитесь: это я был тот первый, который сплавил ее Тугоухову!.. Так что — не трудитесь: сыт по горло!
Аграмантов угрюмо молчал. Круг замкнулся.
Муха
Итак — я в тюрьме! Боже, какая тоска… Ни одного звука не проникает ко мне; ни одного живого существа не вижу я.
О, Боже! Что это там?! На стене! Неужели? Какое счастье!
Действительно: на унылой тюремной стене моей камеры я увидел обыкновенную муху. Она сидела и терла передними лапками у себя над головкой.
Милая муха! Ты будешь моим товарищем… Ты скрасишь мое одиночество.
Я очень боюсь: как бы она, огорченная неприхотливостью пищи, не улетела от меня.
Устроим ей ужин.
Я беру кусочек сахару, смачиваю водой и, положив его рядом с крошками вареного мяса (не знаю, может быть, мухи едят и мясо), начинаю наблюдать за своим маленьким товарищем.
Муха летает по камере, садится на стены, на мою убогую койку, жужжит… Но она не замечает моих забот. Мушка, посмотри-ка сюда!
Я встаю с койки и начинаю осторожно размахивать руками, стараясь подогнать ее к столу. Не бойся, бедняжка! Я не сделаю тебе зла: мы оба одинаково несчастны и одиноки.
Ага! Наконец-то она села на стол.
Я не удержался, чтобы не крикнуть ей:
— Приятного аппетита!
В камере холодно.
Моя муха — мой дорогой товарищ — сидит на стене в каком-то странном оцепенении… Неужели она умрет? Нет!
— Эй, вы, тюремщики! Когда я был один, вы могли меня морозить, но теперь… Дайте нам тепла! Дайте огня!
Никто не слышит моих воплей и стуков. Тюрьма безмолвствует.
Муха по-прежнему в оцепенении.