Георгий Иванов - Ирина Одоевцева - Роман Гуль: Тройственный союз. Переписка 1953-1958 годов : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Обнимаю Вас, дорогой граф и досточтимый коллега. Жду от Вас, в ответ на это, Ваше образцово-блистательное письмо.

Жоржа

Дело Почтам<т>ской улицы

<заглавие вписано посторонней рукой. — Публ.>

Почтамтская 20, богатый буржуазный дом стиля 90 годов. Напротив — окна в окна дворец Фредерикса,[736] министра двора. Чопорно-аристократическая улица, начинающаяся с Исаакиевской площади и здесь кончающаяся, упираясь в казармы Л. Г. Конного полка.

Квартира № 2, в бельэтаже — петербургская пьедатер С. С. Белей [737] и ее покойного мужа (миллионера - косте-обжигательные заводы) Н. Н. Белей.[738] В адресной книге у них еще два, основных, адреса: «Петергоф — зимняя резиденция» и «Петергоф — летняя резиденция». Там лакеи, конюшни и - в те времена! - три автомобиля. Здесь же «уголок» - три комнаты на пятом этаже, точно такая же квартира под челядь.

Квартира маленькая, комнаты очень большие. Отделана и обставлена с хамской роскошью. Двери и окна корельской березы и красного дерева с бронзой. Фальшивые ренессансы. Люстры из ананасов и граций, разные ониксовые ундины и серебряные коты в натуральную величину.

В 1921 году весной, собираясь жениться, я искал квартиру. Нашел было подходящую — в Доме искусств — б<ывшем> особняке Елисеевых.[739] Точнее б<ывшую Елисеевскую баню с предбанником. Баня Елисеевых не уступала в «роскоши» квартире Белей. Предбанник во вкусе 1001 ночи. Помпейский уголок, особо. К тому же в самой бане красовался мраморный «Поцелуй» Родена.[740] Просвещенный сынок — приобрел в Париже. Родители, за неприличием сюжета, установили его в бане.

Но тут подвернулась Почтамтская — тетка Белей, отбывая за границу, оставила пьедатер племяннику Адамовичу, а тот предложил мне ее поделить. Я, в свою очередь, уступил свою баню Гумилеву. Там его осенью того же года и арестовали.

Адамович, обосновавшись завел на своей половине - спальня-столовая — салон. Эстетически-педерастический.

Если бы описать атот салон, была бы особая баллада. Но к делу. Все шло хорошо, пока главным «другом дома» был некто К, Медведский, в недавнем прошлом лейб-гусар, а теперь опальный, разжалованный за превышение власти комендант Гороховой 2. [741] Молодой человек, лет 23, сын редактора «Вечернего времени».[742] Ангельски-невинная наружность. Прелестно пел. подыгрывая очень музыкально. С элегической грустью вспоминал иногда прошлое:

«Эх, Сашка и Петька — чудные были ребята — на глупом деле влипли на Марсовом поле — член откусили».

Но в июне или в июле 1922 года (я хлопотал уже об отъезде — Одоевцева была уже за границей) Медведский отошел в тень. Его затмил новый друг Андрей фон Цурмюлен. Сын важного генерала, мичман Гвардейского экипажа.[743] Он был уже посажен на барку с другими морскими офицерами — барку отвозили, обычно, на буксире в море — потом по ней давался залп и она тонула. В последнюю минуту на барку явился могущественный кронштадтский расстрелыцик (не помню, то ли Федоров, то ли Федорчук). Увидел Цурмюлена — и снял его с барки: coup de foudre**. Свирепый расстрельщик оказался нежнейшей души жопником. Дальше все пошло, как в стихах Горянского:[744] о замерзающем мальчике и доброй старушке, которая

Цурмюлен не дал полного счастья сентиментальному Федорчуку. Из Кронштадта — где его постоянно держала «партейная работа» — он писал Адамовичу, который очень интимно «дружился» с обоими: «...Андрей со мною жесток, постоянно я из-за него плачу. Он нарочно говорит по-французски, что<бы> я не понимала, и когда я подаю ему одеваться, бьет меня носками по лицу». И подписался: «Ваша несчастная фон-Цурмюлина». Федорчук он считал своей девичьей фамилией.

Вот почему — когда вскоре после отъезда Адамовича заграницу Уголовный розыск раскрыл убийство и переарестовал правых и виноватых (об этом дальше) — Че-ка вмешалась, изъяла это дело из ведения Уголовного розыска и замяла его.

(Продолжение следует).

Георгий Иванов

*  Dihtung(нем.) — вымысел.

** Coup de foudre(фр.) — удар грома, перен. любовь с первого взгляда.

104. Роман Гуль — Георгию Иванову. 17 марта 1956. Нью-Йорк.

17 марта 1956 года

Дорогой Георгий Владимирович,

И Вы, и Ирина Владимировна (сиречь — политический автор; одно из действующих лиц нашей переписки) — негодуете на мое молчание и ищите ему метафизические и трансцендентальные обоснования. Но обоснование молчанию — самое простецкое: занятость такая, что ни бе, ни пе (как хотите — так и понимайте это мужицкое выражение). Я замотан и с работой в Ком.[746] и в НЖ — по выпуску книги 44, к которой Вы вовремя так и не прислали ни прозы Ир. Вл., ни верстку стихов. Придя в обычную ярость, я начал их верстать сам — но представьте себе, глубокоуважаемый граф, что моя верстка почти ничем от Вашей не отличалась. И только я «был не в силах» поставить посвященное Гингеру стихо на первое место, ибо этим самым посвящался бы как будто весь дневник, а этого Гингер явно не достоин. Не так ли? Но все-таки в последнюю секунду Ваша верстка пришла, и я смог поставить все так, как Вы сделали. Но, граф, но, Ваше сиятельство, прошу Вас в другой раз — не шутите с огнем. Опоздаете и пойдет, как захочет Гингер. С Гингером шутки плохи. Такие же плохие шутки сыграл с Гингером и политический автор. Я писал — многажды — «1 марта» — «день убийства императора Александра II» (так, кажется?)[747] — последний и наипоследнейший срок. Ивановы думают, врет, подождет и до десятого марта. Но, граждане, 10-го марта, во-первых, никакого императора не убивали, и к тому же типография до 10 марта ждать не может, не хочет, она не понимает поэзии, она говорит прозой, и какой! И вот отрывок Ир. Вл. пришел уже после того, как занавес был опущен. Очень грустно. Но мы еще не умираем, и мы дадим его в июньской книге, конечно.[748] Но — повторяю — с Гингером надо играть карт сюр табль* — он собака — он правдив, он честен, как третий элемент губернского земского собрания.[749]И тут ничего не поделаешь. Но ладно. Шутки шутками, а хвост в сторону. Будем говорить серьезно и без всяких рококо. Ввиду своей дикой занятости, я все время ношу с собой отрывок Ир. Вл., но так его еще и не прочел. НЕ МОГУ. НЕТ НИ СИЛОВ, НИ ВРЕМЕНОВ. Но М. М. при его приезде сюда (который еще больше закручен, чем я) я уже показал на нашем редакц. собрании — мы с ним всегда устраиваем такие — тет-а-тет — собрания, где решаем «все судьбы русской литературы» безжалостно и непоправимо. Так вот. Он тоже подержал в руках отрывок. И мы решили, что в июне дадим. Я нырял в отрывок Ир. Вл. — видел, что там какая-то любовь есть очень такая антересная, гибель еврейской девочки видел, почувствовал русского героя — прочтя две-три страницы — но это все. Ежели Вам интересно мнение того самого великого критика, который воздвиг Жоржу всякие хвалы и буквально обессмертил его в веках, то он, как прочтет, Вам обязательно начертит свое особое мнение, как бы вроде как Сенату. Вот как обстоят наши с Вами дела касательно текущей (меж пальцами) литературы.

Теперь переходим к другому. У Вас есть на нашем счету 12 дол<ларов> за Мандельштама. Что хотите — говорите? Выслать ли Вам их полностью, купить ли Вам на них частично ледерплексов и послать воздухом (а, м. б., не воздухом). Знайте, что гонорары мы снизили по всем категориям: строка стиха 20 центов (вместо 30) и всякая страница прозы 1 дол<лар>. Может быть, восстановим, но пока что приходится гашник подтягивать и нам, и Вам, и всем на свете. Как ни грустно, но — факт. Итак, сообщите.

В частности, стих Ирины Влад. из этой книги вытеснил Игорь Северянин.[750] Прислал, подлец, с того света нигде не напечатанное. Честное слово. И одно даже «не без замечательности», как говаривает Присманова (не Анна).[751] Должны были дать. Но дадим и Ир. Вл., ибо политического автора мы ценим чрезвычайно, что и доказали, печатая во всех книгах за последние годы — его стихи с необычайным удовольствием и живейшей радостью.

Ну, кажется, литература кончается. И дальше мы переходим к более веселым очередным делам. Ах, нет, нет. Есть и еще литературные вопросы Ваша статья, Г. В. (на которую, говоря между нами,я не надеюсь, ибо знаю Ваши темпы и Вашу непробудную лень-матушку). Но было бы, конечно, чудесно. И место ей всегда в журнале — самое чудное. Книги кое-какие могу Вам выслать уже сейчас («Грани», Гумилева — это у меня найдется, могу послать и Варшавского, правда, он у меня чудовищно исчиркан, и он мне, пожалуй, понадобится, но достану). Рыжий мерзавец еще не вышел.[752] Но выйдет. И достанем его. Но вот как у нас совпал литературный пульс и давление. Я говорил М. М., что хочу написать к июньскому номеру (м. б. — е. б. ж.) статью «Русск<ая> Эмигр<антская> Лит<ература>» — пользуясь, или вернее опираясь, на книги Адам<овича>, Струве и Варшав<ского>[753] — но тема статьи — «все поставить на свои обычные места, не на выдуманные» — ведь у нас в эмиграции плетется страшное вранье — выдаются всякие титулы и «властителя дум» и «гениального» (Набокову выдан титул Варшавским), и сколько чуши наплетено о Бунине, Зайцеве, Алданове и мн. др. И мне хотелось заняться некой такой (очень корректной) чисткой авгиевых конюшен и сказать — что в общем ведь почти ничего не удалось (в большом плане, не как у поляков в те благословенные годы, когда был в эмиграции Мицкевич, Словацкий и пр.[754]). Я считаю, что поэзия гораздо больше удалась за рубежом. Но проза — увы — не очень. Собственно говоря, эта вроде Ваших «Иллюзий и легенд», та же тема. И когда я прочел Ваше письмо, почувствовал, что — тот же пульс, та же пульсация. Но это отнюдь не значит, что нельзя писать и Вам и мне. НАОБОРОТ. Ведь мы же не сговаривались. И если будет дуэт у канавки,[755] тем будет лучше и для дуэта и для канавки. Великолепно. Очень даже приветствуем Ваше желание, хоть и учитываем природную лень «серебряного века». Стало быть, книги вышлю. В частности, мне почему-то кажется, что Варшавский Вас как-то «побаивается». Я ему сказал, что вот, мол Жорж Иванов будет писать о «Незам<еченном> поколении» и скажет тут лэ катр веритэ** — он как-то вздрогнул, как мне показалось, и во всяком случае не загорелся в восторге. Я говорил об этой книге на публичном собрании. И, кажется, удачно. Говорил о чепухе монпарнасского христианства, о всяких этих «мифах» и «философемах»... Все ведь это было «дело случая»...[756] А я до смерти не люблю никакого такого «метафизического маскарада».

Почему Вы сейчас в поэзии сильны — потому что — старая истина — искренни(помимо всего прочего, конечно); но философский стержень-то — Ваш, который Вам доподлинно известен — «немного красть — а кто не крал?» [757] — «есть раков на Поплавке»[758] и пр. — а слабость Адамовича и Варшавского и др. в том ведь и есть, что они обязательно начнут плести какую-нибудь «превыспреннюю чепуху», которая никому не нужна, и в которую они сами не верят и никого заставить поверить не могут, а тут — «идет мужик ругается — сидит собака чешется»[759] и конец.

Исправления постараюсь не забыть — дать — последние страницы у меня еще не сделаны, хоть первые уже и печатаются, как всегда. Оч<ень> интересная будет статья в библ. отделе Ульянова о Мейерхольде — первый класс (разделал он Елагина). [760] Много интересного,[761]

Боже мой, как я шикарен! Отвечаю Вам целым печатным листом (без всякого гонорара к тому же). Ну, ничего уж не по­делаешь, — широка натура русская. И вот теперь мы переходим к самому замечательному, к балладе. Да-с! Скажу Вам, что начало столь «интригующее», — что читатель читает и перечитывает, и «снова вздохнет, и снова без отдыха пишет!»[762] (не пишет, а читает, но это все равно). Вы знаете — это же действительно — вещь зловеще-замечательная. Пока что только — психологический фон, контур обстановки и несколько персонажей, но каких! Шекспировских! Шучу. Нет, правда, — вся эта баржа, снятие с баржи, расстрелыцик нежный и прочее. Сие достойно описания. Знаете, Г. В., если бы Вы написали «Петерб. зимы» (но без грима, без пудры, без флеров, без занавеса — это было бы нечто — инфернально-замечательное!). Я говорю именно о годах революции, потому что то, что было в «серебряном веке», — не то. Фон не тот. Но тут — этот багрово-красно-дымный фон — и на нем движутся персонажи, и персонажи к тому же еще идут на мокрое... Это я Вам скажу — сцена!

Кроме шуток, читал, перечитывал. И просто захвачен сюжетом. Жду продолжения с крайним напряжением. И жалею, что не мог быстрее Вам ответить, чтобы раскачать Вас тем самым — на продолжение. И вот так — это проще - ведь не для печати, не историю писать, — а в письме, как пишется - так и пишется. Но пишется у Вас как всегда замечательно — дадите к<акую>- н<ибудь> «деталь» — и все встает, как под прожектором. Очень замечательно! Жду страшно. К тому ж, хочу прибавить — я человек могильный — совершенно. Хоть пытай. Все будет ТОЛЬКО У МЕНЯ. И никому больше. Ну, жена — да. Но она еще в десять раз могильней. Так что Вы можете быть совершенно покойны. Но только теперь я начинаю понимать причины Вашей ссоры с Адамовичем> в Париже. Я никак не понимал — с чего бы? Говорили, из-за «полит<ических> разногласий». Ну, думаю, не Милюков же Вы с Маклаковым. [763] Так пропустил мимо ушей. А теперь его письмо — дает — понимание событиям. И довольно грозным. Кстати, у нас идет статья Ад<амовича> о Блоке. [764] Я получил от него два-три письма. И писал, спрашивал — как ему нравится моя статья о Вас — верно ли. Отвечает, что не читал, что журнала не получает. Видел бегло, но не прочел еще. При случае спрошу еще — мне интересно узнать, полагает ли он статью верной. [765]

[736] Владимир Борисович Фредерикс (1838-1927) — граф. Министр Императорского Двора, ближайший к Николаю II человек, в 1924 г. был отпущен за границу, в Финляндию.

[737] Описка в инициале: Вера Семеновна Белей, рожд. Вейнберг (1861— 1944) — сестра матери Адамовича, вдова миллионера. Квартира № 2 по Почтамтской, 20 существует в Петербурге по сей день — с той же нумерацией.

[738] Николай Николаевич Белей, также Беллей (Bayley) — английский промышленник, директор Русского Общества электрических дорог и электрического освещения, председатель Общества костеобжигательных заводов.

[739] «Дом искусств», Невский пр., 15, открыт 19 ноября 1919 г., закрыт осенью 1922 г. — организация деятелей искусства, известен также как построенный в 1768-1771 гг. «дом Чичерина», затем, с 1858 г., «дом Елисеевых». О людях, здесь обитавших в 1919—1922 гг. существует обширная литература. Одной из первых «Дом искусств» той поры описала Ольга Форш, назвав его «Сумасшедшим кораблем» в одноименном романе (1931).

[740] Наиболее известная скульптурная группа Огюста Родена «Поцелуй» (1886, бронза) хранится в парижском Музее Родена. В петербургском Эрмитаже находится ее гипсовая копия. Однако вариантов этой композиции у Родена было множество, какой-то из них мог находиться и у Елисеевых.

[741] Лицо несомненно реальное. По возрасту, инициалам, характеру службы и судьбы после революции можно осторожно предположить, что речь идет о Константине Константиновиче Медведском (1898-1937) — уроженце Старой Русы. Во время войны он служил в запасном кавалерийском полку, но был ли лейб-гусаром неясно. В 1918 г. оказался в красной армии, где до 1923 г. числился сначала помощником, потом командиром взвода, в 1925-1927 г. работал «участковым надзирателем дознания» в Сестрорецке, затем стал радиотехником. Арестован в 1936 г. в Ленинграде, отправлен на Соловки и вскоре расстрелян (сведения на «Мемориала»). Какое-то время мог служить и на Гороховой, 2 в Петрограде, где с марта 1918 г. размещалась Петроградская ЧК. Вряд ли персонажа, представленного Г. И. могла ждать участь иная. «Другом дома» Адамовича Медведский в описываемое время был уже несколько лет. О характере этой дружбы говорит запись в дневнике Кузмина от 25 марта 1915 г.: «У Адамовича трагедии. Медведский шантажирует, обирает, чуть не стреляет и т. п.» (М. Кузмин. «Дневник 1908-1915». СПб., 2005, с. 522). К 1922 г. этот Медведский — типаж уже вполне нарицательный. 11 февр. 1922 г. Кузмин делает запись в дневнике о некоей поэтессе и ее любви «к какому-то комиссарскому мальчишке, вроде Медведского» (указано Н. А. Богомоловым).

[742] В Петербурге-Петрограде начала XX века существовало в разные годы несколько газет с названием «Вечернее время». Отец К. К. Медведского — Константин Петрович Медведский (1866 — не раньше 1919) — поэт, публицист, журналист, печатался в том числе и в «Вечернем времени», где работал в 1915 г.

[743] Андрей Александрович Цур-Милен, в июне 1917 г. произведен из гардемаринов в мичманы, потомок известной в России с XVIII в. военной семьи Цур-Миленов. Ему посвящено стихотворение Адамовича «За миллионы долгих лет...», помеченное 1918 г., но опубликованное как раз в 1922 г. Во время войны и революции фамилия, видимо, превратилась в менее «немецкую» и менее звучную — Цурмилен (Цурмюлен).

[744] Валентин Иванович Горянский, настоящая фамилия Иванов (1887-1949) — поэт-сатирик, сотрудник «Сатирикона» и «Нового Сатирикона», в 1918 г. уехал в Одессу, оттуда в 1920 г. в Константинополь, с 1922 по 1926 г. жил в Югославии, затем в Париже. Сотрудничал в парижском «Сатириконе», в «Иллюстрированной России» и др., в годы войны был в Париже одним из учредителей коллаборантского «Объединения русских деятелей литературы и искусства» (практически полностью потеряв во второй половине 1930-х гг. зрение!).

[746] Американский комитет за освобождение народов России, который стоял во главе «Радиостанции Освобождение».

[747] Александр II был убит в Петербурге 1 марта 1881 г.

[748] В кн. XLV «Нового журнала» (1956, июнь) под заглавием «Когда бушевала буря» напечатан «Отрывок из подготовляемого к печати романа» Одоевцевой — о захвате и освобождении в Париже арестованных «гестапистами» еврейских детей при помощи Виктора Рачинского, главного в этом фрагменте персонажа. Очевидно, это все тот же сюжет романа о «резистансе», о котором постоянно упоминается в этой переписке

[749] «Третий элемент» — возможно, Гуль имеет в виду «третье сословие», т. е. «простонародье».

[750] В кн. XLIV «Нового журнала» (1956, март) напечатана подборка «Из неизданной книги стихов» «Очаровательные разочарования» Игоря Северянина: «Розы Христа» («Твоей души я не отрину...»), «Ночь под Рождество («Всего три слова: Ночь под Рождество...»), «Алексису Ранниту» («Есть чувства столь интимные, что их...»), «Весна в Кишиневе» («Воображаю, как вишнево...»).

[751] Гуль имеет в виду реплику Г. И. в письме к нему по поводу строчки из стихотворения Браиловского «не без замечательности» (см. письмо 101) и сравнение Г. И. их взаимоотношений с парой Присманова — Гингер (см. письмо 98).

[752] Книга Глеба Струве «Русская литература в изгнании».

[753] Такая обобщающая статья Гулем не написана, но о книге Струве в «Новом русском слове» им опубликована рецензия, резко отрицательная: «Недостатки ее настолько велики, что от положительной оценки книги приходится воздержаться...» и т. д. (1956, № 15793,23 сент., с. 8).

[754] Адам Бернард Мицкевич (Mickiewicz; 1798-1855) — польский поэт и деятель национально-освободительного движения; считается одним из трех величайших польских поэтов эпохи романтизма (наряду с Юлиушем Словацким и Зигмунтом Красиньским). Юлиуш Словацкий (Stowacki, 1809- 1849) — польский поэт и драматург. Мицкевич, родившись в Литве, в Польше вообще никогда не жил. Словацкий, хотя и поселился в конце 1820-х гг. в Варшаве (после учебы в Виленском университете), уже в 1831 г. попал в эмиграцию, из которой так и не вернулся на родину, скончавшись в Париже.

[755] Дуэт Лизы и Германа у Зимней канавки возле петербургского Летнего сада в опере П. И. Чайковского «Пиковая дама» (1890).

[756] Аллюзия на стихотворение Г. И. «Все на свете дело случая...».

[757] Из стихотворения Г. И. «По улице уносит стружки...»: «Обедать, спать, болеть поносом, / Немножко красть. — А кто не крал?».

[758] Сцены, описанные Г. И., в частности, в «Петербургских зимах».

[759] Вариант строчек из стихотворения Г. И. «Вот более иль менее...»: «Идет старик — ругается, / Сидит собака — чешется».

[760] Под заглавием «Книга о Мейерхольде» в кн. XLIV «Нового журнала» (1956) напечатана рецензия Ульянова на книгу Ю. Елагина «Темный гений».

[761] На этой запятой страница обрывается. Следующая или пропущена, или Гуль, поспешив перейти к самой для него интересной части, о запятой забыл, посчитав ее точкой

[762] Неточная цитата из баллады А. К. Толстого «Василий Шибанов» (1858): «И пишет боярин всю ночь напролет, / Перо его местию дышит; / Прочтет, улыбнется, и снова прочтет, / И снова без отдыха пишет».

[763] Адамович в книге «Василий Алексеевич Маклаков» (Париж, 1959) пишет: «Этих двух политических деятелей сравнивали постоянно и будут сравнивать еще долго. Нет, кажется, никого, кто не признал бы, что природою Маклаков был одарен щедрее, был более гибок, разносторонен "интуитивен". Но с тем же единодушием все признают, что в качестве политического лидера Милюков был крупнее и гораздо влиятельнее». И дальше Адамович заключает: «...Милюков и Маклаков органически не могли столковаться. <...> в Маклакове преобладал именно человек с очевидными для всех сомнениями или даже слабостями, и если за ним реже следовали, то к нему искренне тянулись. Его больше любили».

[764] «Наследство Блока» («Новый журнал». 1956, кн. XLIV).

[765] Адамович по поводу вопросов Гуля пишет Г. И.: «Статья Гуля у меня есть» (3 дек. 1957). И затем Одоевцевой: Гуль «очень интересуется, соглашусь ли я с ним или буду возражать. Вернее не будет ни того ни сего. До чего все на свете одержимы литературой и самолюбием!» («Минувшее», кн. 21, с. 462,464).