Георгий Иванов - Ирина Одоевцева - Роман Гуль: Тройственный союз. Переписка 1953-1958 годов : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

«Если когда-нибудь мы прославимся и письма наши будут изданы, что подумают потомки? Все ведь может случиться» — так писал Георгий Адамович Ирине Одоевцевой 3 марта 1958 года.

Через полвека и с отправителем этого письма и с его адресатом случилось самое существенное: их эпистолярное наследие постепенно включается в общий культурный фонд отечественной словесности. Тем самым потомкам предоставляется возможность составить об их жизни и мнениях целостное представление, не замутненное априорными суждениями, вынесенными современной им критикой, и не обусловленное общественными предрассудками. Это особенно важно в случае с Георгием Ивановым, Ириной Одоевцевой и Романом Гулем. Все трое — эмигранты и рассматривались в советской печати (когда рассматривались, что было крайне редко) исключительно как представители «враждебного окружения», носители «чуждой идеологии». Но и с точки зрения представителей русской диаспоры, тоже сильно политизированной, их интенсивное общение между собой можно признать едва ли не нонсенсом — настолько разнились их изначальные «идеологические платформы». В 1920-е годы Георгий Иванов представлялся Роману Гулю не более чем расколотой в революцию «прелестной чашкой». Так он написал в своей автобиографической книге «Жизнь на Фукса» (1927) — о «берлинском сидении»: «…приехали прелестные чашки, разбитые революцией, Г. Иванов, Г. Адамович, Н. Оцуп…». Для Георгия Иванова с Ириной Одоевцевой Роман Гуль в ту пору существовал разве что в не достойном внимания образе одного из «большевизанов». Если вообще существовал.

И тем не менее — тридцать лет спустя — они имели право сказать о себе подобно Борису Пастернаку: «Нас мало, нас, может быть, трое». И продолжить еще более для нас существенным: «Мы были людьми. Мы эпохи».

Представленная в этой книге переписка велась в эпоху слома поступательного движения коммунистической идеологии по всей планете. Как раз в эту пору — с 1953 по 1958 год — общение всех троих ее участников оказалось особенно тесным. Завершилось оно не по причине разрыва отношений, а из-за кончины главного действующего лица, Георгия Иванова (после его смерти Одоевцева и Гуль продолжали оставаться в поле зрения друг друга, продолжали и переписываться, но этот корпус их писем уже не связан прямо с нашим сюжетом).

Георгий Владимирович Иванов (29. Х (10. XI). 1894, Пуки Тельшевского уезда Ковенской губ. — 26. VIII. 1958, Йер, департамент Вар, Франция; 23. XI. 1963 перезахоронен на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, под Парижем) — поэт, прозаик, мемуарист, критик. Его предки по отцовской и материнской линии — военные, и сам он учился во 2-м кадетском корпусе Петербурга, но не закончил его, увлеченный литературой. Печатался с 1910 г., в 1912 г. выпустил первую книгу лирики «Отплытье на о. Цитеру», был приглашен Н. С. Гумилевым в «Цех поэтов», много печатался в разнообразной периодике, приватно общался с Кузминым, Блоком, Ахматовой и другими корифеями «серебряного века», сам став его органичным представителем. До 1922 г. жил в Петербурге-Петрограде, откуда осенью 1922 г. уехал в Берлин под совершенно формальным предлогом работы «над составлением репертуара государственных театров». В Россию больше не вернулся, хотя и ничьего иностранного подданства тоже не взял, проведя всю дальнейшую жизнь в статусе «русского беженца». В 1923 г. вместе с Одоевцевой, на которой женился еще в Петрограде осенью 1921 г., уехал из Берлина во Францию, где и провел оставшиеся годы жизни, преимущественно в Париже. Во Франции вел до 1938 г. активную литературную жизнь, печатался в ведущих эмигрантских изданиях, газете «Последние новости», журнале «Современные записки» и др., был неизменным председателем собраний литературного общества «Зеленая лампа», издал имевшие большой резонанс беллетризованные мемуары «Петербургские зимы» (1928), сборник стихов «Розы» (1931), ставший самой заметной книгой лирики целой литературной эпохи, но в 1938 г. изданием «поэмы в прозе» «Распад атома» неожиданно поставил точку в своей творческой деятельности. Военные годы провел с Одоевцевой в Биаррице, на юго-западе Франции, после войны вновь стал писать стихи, возобновив в 1945 г. их публикацию. В отличие от довоенных лет, материальное положение Георгия Иванова катастрофически ухудшалось, в конце концов приведя его и Ирину Одоевцеву в пансионат для апатридов (политических беженцев, не имеющих французского гражданства) на юге Франции в Йере, неподалеку от Тулона, где он с женой и провел остаток дней с начала февраля 1955 г. до самой кончины. К послевоенным годам житейского неустройства относятся тем не менее высшие проявления ивановского лиризма, сделавшие его первым поэтом русской эмиграции и вообще одним из лучших русских лирических поэтов ХХ века.

Ирина Владимировна Одоевцева, в первом браке Попова, во втором Иванова, наст. имя Ираида Густавовна Гейнике (15 (27). VII. 1895 (по другим сведениям, 1901), Рига — 18. X. 1990, Ленинград) — поэт, прозаик, мемуарист. Родилась в семье адвоката, в конце 1918 г. записалась в Институт живого слова в Петрограде, где услышала лекцию Н. С. Гумилева, в «Литературную студию» которого вскоре перешла, став в ней его главной ученицей. Печаталась с 1921 г., в 1922 г. выпустив в Петрограде первый и единственный на родине поэтический сборник «Двор чудес». Как и Георгий Иванов, в 1922 г. (но отдельно от него) уехала из Петрограда в Ригу к отцу, откуда и отправилась в Берлин. Во Франции стихи в довоенные годы писать почти прекратила, обратившись к прозе, одобренной на первых порах самим И. А. Буниным. До войны Одоевцева опубликовала романы «Ангел смерти» (1927), «Изольда» (1930) и «Зеркало» (1939), писала для кинематографа. Благодаря постоянной помощи отца, а после его кончины в 1933 г. благодаря значительному наследству, жила вплоть до 1944 г., когда немцы реквизировали ее с Георгием Ивановым виллу под Биаррицем (вдобавок уничтоженную авиацией союзников), вполне обеспеченной жизнью (помимо виллы была куплена еще и квартира в Париже, разграбленная в военные годы). После войны, как и Георгий Иванов, вернулась к стихам, а также опубликовала переведенный на французский, английский и испанский роман «Оставь надежду навсегда» (по-русски издан в 1954 г., позже, чем в переводах!). Но наибольшую литературную известность Одоевцевой принесли ее мемуары, писавшиеся и изданные уже после смерти Георгия Иванова: «На берегах Невы» (1967) и «На берегах Сены» (1983). В 1987 г. Ирина Одоевцева вернулась на родину, поселившись в Ленинграде, откуда она шестьдесят пять лет тому назад уехала за границу.

Роман Борисович Гуль (1 (13). VIII. 1896, Киев — 30. VI. 1986, Нью-Йорк) — прозаик, критик, мемуарист, редактор. Родился в семье юриста, состоятельного землевладельца, детские и отроческие годы провел в Пензе, в имении отца. В 1914 г. поступил на юридический факультет Московского университета, где наибольшее впечатление на него произвели лекции И. А. Ильина, авторитет которого был для Гуля неколебим до середины 1940-х гг. Летом 1916 г. Гуль был мобилизован и отправлен в школу прапорщиков. Весной 1917 г. участвовал в сражениях Первой мировой войны на Юго-Западном фронте младшим офицером, затем командиром роты и полевым адъютантом командира полка. Не принадлежа ни к какой политической партии, Гуль с молодости был настроен антимонархически, но не в большевистском духе. Поэтому в революционные месяцы 1917 г. Гуль, поддерживая идею созыва Учредительного собрания и установления в стране демократического строя, оказался в рядах Добровольческой армии, первоначально вдохновленной этим пафосом. В составе корниловского Ударного полка Гуль становится участником знаменитого Ледяного похода. После гибели Корнилова, недовольный растущими монархическими настроениями армии, осенью 1918 г. Гуль подает рапорт об увольнении из армии и отправляется в родной Киев. В занятом армией Петлюры Киеве Гуль был арестован, но затем, по соглашению с немцами, также находившимися в Киеве, вместе с другими офицерами был вывезен в Германию в первых числах января 1919 г. В это время он пишет свой «Ледяной поход», изданный отдельной книгой в Берлине в 1921 г., а затем и в Советской России. В Берлине Гуль несколько лет работал в журнале «Новая русская книга», проникнувшись в то же время идеями «сменовеховства», приведшими его в газету «Накануне». Гуль оказался среди тех, кто поверил в объявленный коммунистами нэп, то есть в демократическую эволюцию большевистского режима. До самого конца 1920-х гг. он поддерживал тесные связи с писателями из СССР, где беспрепятственно издавались его сочинения. До 1933 г. Гуль жил в Берлине, писал и печатал книги, так или иначе связанные с историей террора в России: «Генерал Бо» (1929) — об Азефе и Савинкове, «Скиф» (1931) — о Михаиле Бакунине, «Тухачевский: “Красный маршал”» (1932), «Красные маршалы: Ворошилов, Буденный, Блюхер, Котовский» (1933). В 1933 г., после прихода к власти Гитлера, Гуль был помещен в концентрационный лагерь Оранненбург, откуда вскоре освободился и уехал во Францию, продолжая работать над избранной темой. Она завершилась изданием книги «Дзержинский» (1936). Во Франции Гуль вступил в масонскую ложу «Свободная Россия» (1935), а в 1945 г. — в ложу «Юпитер», из которой затем вышел из-за ее «просоветского» направления. В годы Второй мировой войны Гуль жил на юге Франции, занимался фермерством, работал на стекольном заводе. После войны участвовал в издании антикоммунистических материалов вместе с историком С. П. Мельгуновым, затем в 1948 г. создал демократической ориентации группу «Российское народное движение» и начал издавать журнал «Народная правда», в котором публично порвал отношения с Иваном Ильиным из-за его шовинистических настроений. В это же время Гуль на чинает печататься в нью-йоркском «Новом журнале» и в 1950 г. навсегда уезжает в США. Некоторое время он и в Америке продолжает издавать свою «Народную правду», но затем навсегда связывает судьбу с «Новым журналом», став в нем сначала ответственным секретарем, а затем, после кончины главного редактора М. М. Карповича, заняв его место.

До 1953 г., года начала переписки, живущий в Нью-Йорке Роман Гуль и обитающие во Франции Георгий Иванов с Ириной Одоевцевой были знакомы поверхностно. Первая встреча с Георгием Ивановым, по версии Гуля, состоялась еще в Берлине «…в “Доме Искусств”, в кафе “Леон” на Ноллендорфпляц. Познакомил меня поэт Николай Оцуп, с которым в Берлине я общался . Больше в Берлине Г. Иванова я не встречал. Живя с сентября 1933 года в Париже, я Г. Иванова тоже не встречал. Встретил я его (т. е. “заново познакомился”) лишь в 1946 году в Париже, после войны. Но “новое знакомство” было кратко: встречался раза два на литературных собраниях…». То же самое можно, очевидно, сказать и о встречах Гуля с Одоевцевой. Правда, судя по одному из писем, какие-то их контакты были возможны на кинематографической ниве.

Следует еще сказать об одной важной содержательной черте выносимого на суд читателей эпистолярного наследия широко теперь известных авторов. Строго говоря, их письма невозможно было бы публиковать при жизни любого из отправителей, равно как и при жизни упоминаемых в письмах людей. Невозможно — по чисто этическим соображениям. Характеристики, порой ужасающие, данные в письмах личностям как известным, так и мало известным, таковы, что любую из них можно оспорить или вовсе назвать преднамеренно искажающей реальность. Деликатно выражаясь, все они субъективны, часто вызваны минутными эмоциями или раздражающими воображение ситуациями. И тем не менее — это яркий и правдивый документ, в том смысле, что он прямо отражает вкусы, настроения и переживания людей, волею судеб вовлеченных в исторический водоворот, из которого выбраться никому не дано. На каком расстоянии от произошедших событий частная жизнь становится историческим свидетельством — вопрос, не подлежащий точному арифметическому исчислению. Нам кажется, что полувековая черта, отделяющая сказанное и написанное от придания этому сказанному и написанному огласки, как раз та граница, которую можно переходить, не опасаясь причинить кому-либо реальных бед и страданий.

В одном из писем к Роману Гулю Георгий Иванов и утверждал и сомневался: «Пусть знаменитый “будущий историк литературы” разбирается в нашей “переписке с двух берегов океана”. Только будет ли этот будущий историк и будущее вообще?».

Сегодня сомневаться не приходится: для всех троих участников выставляемого на обозрение эпистолярного действа будущее наступило.

Настоящее издание базируется на основе коллекции писем Георгия Иванова, Ирины Одоевцевой и Романа Гуля, хранящихся в Йельском университете, США: Beinecke Rare Book and Manuscript Library. Yale University Library. Roman Gul’ Papers. Все письма Георгия Иванова и Ирины Одоевцевой к Гулю — написанные от руки оригиналы. Гуль писал на машинке и его письма к обоим — машинописные копии, оставленные у себя автором. Сохранились ли сами оригиналы, и если сохранились, то в чьем распоряжении они находятся, нам неизвестно.

Георгий Иванов до конца дней писал по старой орфографии (с ятями, ерами и т. п.), Ирина Одоевцева смешивала старую с новой, Роман Гуль использовал исключительно новую (шрифт машинки иного и не позволял, плюс к тому все иностранные слова он вынужден был писать кириллицей). Георгий Иванов правилами пунктуации полностью пренебрегал, Ирина Одоевцева ставила знаки препинания «по настроению», Гуль опечатки во вторых экземплярах, само собой разумеется, почти не исправлял. Поэтому, за исключением случаев, когда можно говорить об устойчивых отклонениях от «нормы», в расстановке знаков препинания, кавычек и т. п., мы унифицируем всю переписку, придерживаясь современных представлений о пунктуации. Без оговорок исправляем также явные описки и орфографические ошибки, сохраняя некоторые устойчивые «ошибочные» начертания («прийдется», «цалую», «имяни» и т. п.). Подчеркнутые в письмах слова, а также подписи, даются курсивом. В комментариях сведения об упомянутых в письмах событиях и лицах, данные о которых без хлопот можно найти в любой энциклопедии или в Интернете (фамилии Пушкина, Достоевского, Толстого, и т. д., даты двух мировых войн и проч.), мы оставляем без внимания.

В работе над книгой неоценимую помощь нам оказали К. М. Азадовский, Н. А. Богомолов, Стефано Гардзонио (Garzonio), А. А. Генис, Т. Л. Гладкова, Г. Б. Глушанок, Чезаре Дж. Де Микелис (De Michelis), Рита Джиулиани (Giuliani), А. А. Долинин, Ричард Дэвис (Davies), Татьяна Зен (Senn), Алессандро Каталано (Catalano), Е. П. Кушкин, А. В. Лавров, Даниэла Рицци (Rizzi), Омри Ронен, Наталья Скиарини (Sciarini), С. Г. Стратановский, Г. Г. Суперфин, Р. Д. Тименчик, И. Н. Толстой.

Всем им большое спасибо.

Андрей Арьев, Симоне Гуаньелли

1953

1. Георгий Иванов - Роману Гулю. <Около 10 мая 1953>. Монмонранси. 

<Около 10 мая 1953>

5, aw Charles de Gaulle

Montmorency (S et O)[1].

Дорогой Роман (Николаевич?)

Простите, если я ошибаюсь в Вашем отчестве. Ведь мы, в сущности, почти не были знакомы.

Во-первых, очень, очень благодарю Вас за отзыв о «Петерб<ургских> Зимах». Особенно меня обрадовало, что Вам понравились позднейшие мои статьи о Блоке—Гумилеве и Есенине[2]. И, поверьте, то, что это написали Вы, мне очень дорого: от «Генерала БО» — до «Коня Рыжего»[3], я очень люблю и «уважаю» Вас, как блестяще одаренного писателя. Кстати, еще до получения «Н<ового> Ж<урнала>» я сговорился с Мельгуновым[4] — о ряде отзывов о книгах Чеховского Издательства[5]. Так что, когда Вы мою рецензию о «Коне Рыжем» прочтете[6] — не подумайте, что я Вам плачу комплиментами за Ваши комплименты — все, что там сказано, сказано «от души»…

Хорошо. Теперь вот что. Одновременно с этим письмом я посылаю на Ваше имя единственный экземпляр повести И. Одоевцевой[7] и свои стихи для «Нового Журнала»[8]. Думаю, так правильней, ибо возможно M. М. Карпович[9] — уехал опять в Европу, и до осени рукописи будут валяться в Кембридже[10], ожидая его.

Прошу Вас как члена редакции о следующем: мои стихи напечатать не вместе с прочей поэтической публикой, а отдельно[11]. (В хвосте — это не имеет значения.) Прошу это и потому, что приятнее не мешаться с Пиотровско-Маковскими и ко[12], и потому еще, что эти стихи «Дневника» нечто вроде поэмы (для меня).

2). Если М. М. Карпович сидит у себя — будьте любезны, передайте ему, что мы просим прислать нам под эти рукописи, не дожидаясь печатания, общий аванс. Суммы не называю, но само собою, каждые лишние 10 долларов очень существенны. Если его нет, и Вы можете «своей властью» исполнить эту просьбу, сделайте это, пожалуйста, по возможности быстро.

3).Во всяком случае будьте милым, черкните мне обратной почтой — как и что. И европейский адрес М. М.[13] — если он в Европе.

И. В. Одоевцева шлет Вам сердечный привет и просит сказать, что она всегда помнит Вашу дружескую услугу с кинематографистом Зильберштейном[14], в свое время чрезвычайно выручившую нас. Прибавлю от себя — мало кто из литературной братии поступил бы так, как Вы — особенно с незнакомыми людьми из «чуждого лагеря». Как правило — даже «друзья» поступают наоборот.

[1] В «Русском доме» (пансионат для эмигрантов) городка Монморанси, к северу от Парижа, на авеню Шарля де Голля, 5, Г.И. с Одоевцевой жили с короткими перерывами около трех лет - с 1951 по начало 1954 г. S et O (Seine et Oise) - департамент Сена и Уаза

[2] В кн. XXXII (1953) «Нового журнала» напечатана рецензия Гуля на второе издание «Петербургских зим» (1952). По сравнению с первым (1928), в книгу добавлены две новые главы: о Есенине и о Блоке и Гумилеве.

[3] «Генерал БО» (1929) — роман об Азефе и Савинкове, в позднейшем издании — «Азеф» (1959); «Конь Рыжий» — художественная автобиография, печаталась в «Новом журнале» в 1946—1948 гг. (кн. XIV—XVII, XIX, XX), отдельным изданием вышла в 1952 г.

[4] Сергей Петрович Мельгунов (1879/1880—1956) — историк, политический деятель, в 1917 г. начал издавать «Материалы по истории общественного и революционного движения в России», выпустил сборник документов Московского охранного отделения «Большевики». После ареста в феврале 1920 г. был в августе 1920 г. приговорен к расстрелу решением Верховного революционного трибунала ВЦИК, замененному тюремным заключением на 10 лет. В феврале 1921 г. освобожден, затем 3 июня 1922 г. снова арестован, снова освобожден 3 августа 1922 г. Осенью отпущен за границу, где участвовал в издании журналов, выпускал собственные исследования по истории России. Мельгунов первый написал системное исследование по развертыванию большевиками тотального террора: "Красный террор в России. 1918-1923" (Берлин, 1923;1924). Г. И. был близко знаком с Мельгуновым с 1949 г., когда начал сотрудничать с журналом «Возрождение», где Мельгунов до 1954 г. был главным редактором.

[5] Эмигрантское Издательство имени Чехова (Нью-Йорк) создано в 1952 г. на американские средства, просуществовало до 1956 г., выпустив 178 книг 129 авторов, в том числе «Петербургские Зимы» Г. И. (1952), «Конь Рыжий» (1952) Гуля и «Оставь надежду навсегда» Одоевцевой (1954)

[6] Рецензия Г. И. на «Коня Рыжего» напечатана в кн. XXXIV «Нового журнала» (1953).

[7] Рукопись романа Одоевцевой «Год жизни».

[8] Речь идет о двенадцати стихотворениях, напечатанных в кн. XXXIII «Нового журнала» (стр. 124-128) как «Дневник (март — май 1953)»

[9] Михаил Михайлович Карпович (1888—1959) — историк, с мая 1917 по 1922 г. работал в Вашингтоне в составе посольства России. Затем жил в Нью-Йорке, с 1927 по 1957 г. преподавал в Гарвардском университете. Одновременно с 1943 г. соредактор, с 1946 по 1959 г. главный редактор «Нового журнала». Письма к нему Г.И. напечатаны в "Новом журнале": 1966, кн. 203-204, с. 170-194. Публ. Веры Крейд и Вадима Крейда.

[10] Имеется в виду американский Кембридж, в котором находится Гарвардский университет, где преподавал Карпович. В Кембридже также жила М. С. Цетлина, адрес которой первоначально значился на бланках «Нового журнала» (ее муж, М. О. Цетлин, один из его создателей и редакторов в 1942-1945 гг.). По этому адресу Г. И. отправлял письма в первые годы сотрудничества с «Новым журналом».

[11] Эту просьбу — печатать стихи Г. И. отдельно от «прочих» — «Новый журнал» неукоснительно выполнял до конца дней Г. И.

[12]

[13] Дальше всюду инициалы М. М. Карповича остаются, как в письмах, нераскрытыми: М. М., Мих. Мих. и т.п.

[14] В публикации НЖ-80 фамилия Зильберштейн без объяснения переправлена Гулем на Зильберберг. Это Захар Макарович Зильберберг (1872-1965), известный в мире кино парижский адвокат. Кроме названий нескольких киносценариев, которые Одоевцева писала до войны, нам ничего об их судьбе неизвестно.