— Больше нет, все обыскала, — виновато сказала старушка. — А Юрика надо спросить.
— Ждать нам его не с руки. А где ж «За Белград»? Неужто выменял? Распустили вы, мама, парня. Я за этот город чуть ноги не лишился, пусть сам навоюет, потом дарит.
— Я тебе ленточку дам, — сказал Дронов.
— Давай. И эту, у меня тоже где-то была такая.
Сидели одни, совсем одни. Вокруг никого и ничего лишнего. Над головой — высокое небо. С трех сторон лес, внизу река, за рекой — поля, еще дальше — горизонт и еще — облака, тихие и спокойные.
— Вася, ты меня вчера не понял, а я тебя не узнал. А сегодня мы видим друг друга. Ну, здравствуй.
— Здравствуй.
Выпили. Тут же налили еще по одной, и Дронов поставил третью чашку и плеснул туда тоже.
— Скажи мне, пожалуйста, кто и что — Советская власть?
— Известно — кто.
— Я тебе скажу. Кто строил, недоедал и недосыпал? Мы! Кто войну воевал? Кто Россию грудью прикрыл? Чья кровь лилась? Наша!.. Чьи жены на работе измотались, нас ожидая? Наши!.. Кто победил? Страну восстановил кто? Детей воспитал? Крови и пота своего не жалел? Кто? Мы… Так кто есть Советская власть? Мы и есть! Мы!..
— В общем, да.
— И когда на нее руку поднимают, это на нас замахиваются, а на нас — значит, на Советскую власть. А мы? Мол, обойдется?
— Есть такая привычка.
— Я так думаю. Мы не должны, не имеем права… молчать, когда нас обидеть хотят. И давай чтоб мы всегда, до последнего, и ни шагу назад!
Дронов протянул руку к третьей чашке и перевернул.
— Ты зачем водку выливаешь?
— Давай за ребят. Мы с тобой тоже могли не вернуться.
— Могли. Я когда в армию уходил, точно был уверен, что не вернусь, — такая длинная, большая война была.
— Мы с тобой живые остались не потому, что трусы, судьба нам легла такая. А у Саши двое детей осталось. Мы с тобой собирались, помнишь, говорили, с детьми повидаться, рассказать, как и что… А как жена выворачивалась с ними? Одна. Ты думаешь, Саша простит нам?
— Ты душу не трави. Давай выпьем лучше — за него и за всех, кто не вернулся. Может, и за себя, мы тоже, может, там остались: я на себя погляжу иногда, узнать не могу, другой человек в моей шкуре ходит. Я ведь до войны петь любил, на баяне играл, а сейчас не могу. Давай, за светлую память!
Нагнули головы. Помолчали.
Дронов снова протянул руку, снова вылил водку в землю из третьей чашки.
— Ты водку все же не выливай на землю, хоть крови и пролили много, а этим сейчас не исправишь. Не переводи продукт, не надо. Лучше мы за них выпьем… Вижу, широко ты живешь, душевно.
— А чего же?
— Я на прошлые праздники разговорился было тоже, а потом чуть не подрался. А добро не переводи больше.
— Чашку убрать, чтоб не маячила, — сказал Дронов.
— Брось туда.
— Сейчас мы ее. — Дронов сунул руку в мешок, пошарил, вытащил обрез.
— Друг покосился. Сел. Достал «Беломор».