Новиков его не слышал, он думал о своем, он весь был в прошлом.
— Как мы вкалывали, ремесленники! «Все — для фронта!» Родного человека не пощадили бы, если б не остался на суточную смену! А девятое мая?! Я речь держал! За всех погибших и живых. У меня в горле звенело. Скажи мне тогда: шагни в огонь — я бы не задумываясь!
Таня смотрела на него растревоженно и по-женски заботливо.
Он молчал, подыскивая слово или просто вспоминая о чем-то.
— Давайте выпьем за них. За всех… Я один остался, понимаете, никого нет, и я — один. Только ребята по детдому и Марья Николавна, воспитательница, ну, в общем, бог с ним, что было, то было! Детские воспоминания! Много я видел и хлебнул, и сам хорош, но есть люди, которые не позволяют нам не быть! Не позволяют! Которым веришь, что жив человек! Жив! Вот я хочу за вас выпить! Моя любимая женщина! Мой лучший друг! За вас!
Он выпил. Поцеловал Таню. Поцеловал друга. Закрыл глаза и прижался щекой к руке девушки.
— Таня… Моя Таня…
Друг посмотрел на них.
— За вас!
Таня встала.
— Я пойду посмотрю, чем закусить… Кофе сварить?
— Свари кофе.
Они остались вдвоем, убрали пустую бутылку из-под водки, открыли коньяк.
— Видел мою Таню?
— Видел.
— Хорошая?
— Хорошая.
— Хорошая! Сейчас таких нет! Сейчас себя любят, а это — женщина. Мне иногда страшно становится, когда думаю, кто она и кто я.
— А кто она?
— Моя жена. А та… терпеть ее не могу.
— Так разведись.
— И разведусь, — сказал Новиков убежденно. — Когда-нибудь.
— Почему когда-нибудь?
— А, — сказал Новиков, — давай выпьем. За тебя, старик.
Выпили.
— А ты на человека стал похож, — сказал друг.
— А раньше на кого?
— Знаешь, кем ты был?
— Ты про старое?
— О нем.