Костя только вздохнул: до благословенного Пенька им теперь было точно не добраться. Правда, в рюкзаке у него лежали две бутылки водки, но они предназначались исключительно для научных целей.
— А хороший у вас выбор, — польстил продавщице Петр Алексеевич. — В общем, дайте нам хлеба две буханки и палку колбасы вот этой вареной. Так, теперь вот эту минералочку двухлитровую, я такую люблю...
Выбор на самом деле был небогатый: главные места на полках занимали крупы, чипсы, семечки и конфеты. Отдельно, в углу, были свалены мешки с рисом. Там же стояла большая деревянная бочка, от которой шел нехороший запах. Однако руководителю экспедиции хотелось загладить свою неловкость перед Танюхой, и он нахваливал все что можно. Лесть, похоже, действовала: взвешивая колбасу, продавщица поглядывала на вежливого и статного мужчину с явным интересом.
Вера Собакина постояла возле бочки, в которой оказалась полуживая рыба, и, демонстративно прикрыв нос платочком, отошла к окну. Француженка, компатриотка Брижит Бардо, по замыслу Маши, должна была таким образом выразить протест против жестокого обращения с животными. Однако судя по взглядам зайцевских пейзанок, они истолковали жест городской фифы совершенно превратно.
Савицкий называл по очереди продукты, Танюха заворачивала товар в бумагу, а Дуня тем временем объясняла подруге:
— Это к нам академики приехали. Слова наши собирать будут. У нас тут, говорят, слова заповедные, в Москве таких даже у лосей нет...
Услышав это, Танюха вдруг остановилась.
— Слова собирать? Еще чего выдумали! Они, значит, уедут, а мы тут без слов останемся? Значит, последнее Москва отнимает? А с виду такой интеллигентный мужчина, — с укором посмотрела она на Савицкого. — Ну уж нет, фигушки. Так, живо расплачиваемся, магазин закрывается. Я к Герасиму пойду, пусть разберется с ними.
— Да не бойтесь вы, барышни, — поспешил на помощь Живой. — Никто ваших слов не заберет. Мы вас еще московским словам научим, вот уж чего не жалко...
Танюха, похоже, не поверила в столичную щедрость. Она собиралась что-то возразить, но тут вдруг раздалось громкое: «Ах!»
Все обернулись и увидели, что Вера отодвинула занавеску и рассматривает цветы на подоконнике.
Там стояли два больших горшка с какими-то раскидистыми растениями — может быть, фикусами. Однако, подойдя поближе, мужчины тоже не смогли сдержать возгласов удивления: в горшках росли крошечные, не больше полуметра в высоту, деревья.
— Смотрите, елочка! — восклицала Вера. — А это маленький дуб!
— Бонсаи... — пробормотал Паша. — Бонсаи в псковской деревне. Ну, полный хентай!
— Вот тебе и фикусы... — почесал в затылке Петр Алексеевич.
Все столпились возле чуда природы. Бабст приподнял горшок с дубом и стал пристально рассматривать ствол и листья.
— Скажите, Таня, они искусственные? — спросил Савицкий.
— А вот и нет, — не без гордости ответила продавщица. — Самые настоящие, своими ручками ростим, обрезаем и поливаем.
Дуня только улыбалась блаженной улыбкой, глядя на пораженных москвичей.
— На продажу выращиваете? — поинтересовался Бабст, ставя горшок на место.
— Да нет, теперь только для храма. А вот раньше... Да расскажи ты, Дунь!
— Ну, в общем, промысел у нас такой был при советской власти, — охотно стала объяснять Дуня. — Раньше, говорят, из самого Пскова приезжали посмотреть. В выставках участвовали. У Герасима Ильича в конторе грамотов почетных, вон как риса в тех мешках. У нас и деревню так прозвали: Бонзайцево.
— А теперь никому-то наши бонзаюшки ненужные стали, — грустно закончила Танюха.
— Как это ненужные?! — воскликнула княжна. — Красота такая! Сколько они стоят? Я покупаю все бонсаи в этой деревне!
Последняя фраза, похоже, была совсем лишней. Дуня вдруг перестала улыбаться, а Танюха уперла руки в боки и с вызовом ответила:
— А они у нас непродажные!
Все замолчали.
— Неужели ни за какие деньги не продадите? — спросил наконецПетр Алексеевич. — Ну подумайте, Танечка: тут ведь красота такая, а ее никто не видит. Вот как и вас, например.
— Ну да, ну да! — на ходу подхватил Живой. — Вас бы, Танечка, если бы вы в Москву приехали, сразу бы оценили и в телевизор поместили. В программу «Модный приговор». А кто вас тут оценит?
— И для науки это очень важно, — добавил Бабст. — Такого промысла нигде в России нет. Вы у нас будете национальная гордость и достояние.