— Здравствуй, Семеновна, божья рука., пропусти помолиться, — произнесла она и, лизнув палец:. дотронулась до веревки.
Академики повторили за ней. Их голоса прозвучали очень убедительно. Семеновна благожелательно закачалась.
— Обувку у входа снимайте, — сказала Дуня. — И денежки приготовьте.
— А сколько надо платить? — спросила Вера, сбрасывая туфли.
— А сколько душа подскажет. Вон туда кидайте, — проводница показала на деревянный решетчатый ящик, стоявший рядом с Семеновной.
Дуня что-то прошептала — было слышно только «и нашим, и вашим» — дважды глубоко поклонилась и опустила в ящик несколько монет. Все последовали ее примеру. Живому душа подсказала бросить в ящик рубль мелочью, но зато Петр Алексеевич засунул туда целую тысячу рублей.
Прежде чем войти, Дуня предупредила:
— В храме тихо стойте, со смирением. Сейчас служба заканчивается.
Они вошли внутрь.
Пахло в церкви не ладаном, а сухими травами и еще чем-то очень знакомым и совсем не божественным. Савицкий никак не мог вспомнить, что это за запах: мешали последствия омовения. Он приложил палец к носу и вопросительно посмотрел на Бабста, но тот только пожал плечами.
Внутреннее убранство храма не могло не удивить приезжих. С потолочных балок свисали пучки трав и какая-то шерсть — по-видимому, настоящие конские хвосты. По выбеленным стенам висели православные иконы, и можно было различить самых почитаемых в народе святых: Николу-угодника, покровителя скота Власия, целителя Пантелеймона. Однако тут же, вдоль стен, стояли грубо вырубленные из бревен идолы с совершенно не православными физиономиями. Вперемежку с иконами висели чернобелые фотографии каких-то мужчин с напряженными лицами. Одни из них были в военной форме времен Великой Отечественной и с медалями, другие — в гражданской одежде. Перед каждым предметом культа на специальной подставке стоял бонсай, несколько свечек и чашка. Бабст потихоньку наклонился к одной из чашек и понюхал: оттуда шибануло сивухой. Заметивший его гримасу Савицкий кивнул, давая понять, что тоже узнал запах.
Народа оказалось довольно много. Как и в любой московской церкви, основную часть паствы составляли пожилые женщины в платочках, отдельно молилось несколько стариков. Молодежи практически не было.
Служба, видимо, подходила к концу.
У самого алтаря, спиной к прихожанам, стоял огромного роста бородатый мужчина; судя по белой ленте через плечо — дьякон. Одет он был дико: в голубую плиссированную рясу и совершенно невозможную в русской церкви шапку-ушанку, причем с незавязанными, болтавшимися по сторонам ушами. Ненормальный дьякон бил в бубен и протяжно завывал басом, без конца повторяя одно и то же.
Старухи подтягивали дребезжащими голосами, а в конце каждой фразы прикладывали руку к сердцу и кланялись. Слов было не разобрать, но слышалось что-то вроде:
— Может, они живодеры какие? — испуганно шепнул Живой Бабсту. — Кота серого ногами запинали... Давай свалим отсюда, пока не поздно!
— Цыц! — тоже шепотом ответил Бабст.
Дьякон перестал петь и ушел в алтарь, затворив за собой дверцы.
На этих дверцах рукой художника-любителя были выписаны две сцены из жизни какого-то святого. На правой картине старец подносил крестьянской массе ту самую церковь, в которой они теперь находились. На левой — вручал горшок с совсем маленьким саженцем березки. На белом стволе крошечного деревца старательной рукой примитивиста были прорисованы черные полоски, что делало его похожим на жезл регулировщика.
— Смотри! — толкнул Бабст Савицкого.
— Что? — не понял Петр Алексеевич.
— Да береза же!..
Однако договорить он не успел. Царские врата отворились, и вышел тот же самый огромный бородач, но в новом облачении: ленту он снял, а поверх рясы нацепил что-то вроде камуфляжной куртки с желтыми пятнами. По всей видимости, это был все-таки не дьякон, а священник.
В руках батюшка держал чайник. Он приложился к носику и, надув щеки, вдруг брызнул прямо в лицо ближайшей старухе. Старуха благодарно поклонилась. Священнослужитель стал обходить храм, обдавая всех по очереди. Обрызганные радостно улыбались, кланялись и благодарили. Когда очередь дошла до княжны, она демонстративно отвернулась, а Живой малодушно спрятался за ней, присев на корточки. Савицкий и Бабст приняли благословение со смирением. Закончив процедуру, батюшка снова удалился в алтарь. Народ, немного покланявшись ему вслед, запел про серого кота самостоятельно.
— Эй, академики! — послышался голос Дуни.
Они обернулись и увидели, что проводница манит их рукой из маленького придела с правой стороны храма. Все подошли к ней.
На стене висела помещенная в богатый золотой оклад фотография восточного человека в русской косоворотке. Взгляд у неизвестного был прищуренный, хитрый и внимательный. Под портретом стояли два больших бонсая и горели свечи. Чуть пониже была поставлена миска, в которой лежали какие-то записочки.
Дуня дважды поклонилась и хлопнула в ладоши.
— Божественный, моли духов за нас! — произнесла она, а затем обернулась к приезжим.
Глаза ее горели.