Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Конечно, Ральф. Но буря?

— Буря? Какая буря?

Он посмотрел на меня растерянным взглядом. Неужели он не видел очевидного? Он отрицал, что сад разрушен ветром и дождем. Он отказывался от реальности и видел только то, что хотел видеть. Это стало особенно ясно, когда, войдя в дом, мы были окружены налетевшими отовсюду курами, цесарками, павлинами. У них был свой птичий двор, но он погиб, и вот птицы хлынули сюда. Но, казалось, Ральф не замечает тяжело летающих между безделушек птиц, пачкающих ковер. Они не входят в его сознание, в его воображаемый мир. Я вдруг понял, что у меня нет шансов развеять недоразумение. Чувствуя укор совести, но не сомневаясь в результате, я произношу: «Я не Жан. Я его брат-близнец Поль». Ральф не шелохнулся. Он не слышал. Его разум решительно отторгал все новое и непонятное, что встречалось ему теперь в жизни. У него еще было много дел впереди — их хватит надолго, да еще эта метаморфоза Деборы, превратившейся в сад. Зачем я буду перечить ему? Я вспомнил недоверчивое и неожиданно враждебное лицо Хамиды — какого труда стоило ей принять этот огромный парадокс: Жан, который не был Жаном. Не было даже сомнения, что с этим стариком, замурованным в своем выдуманном мире, спорить не нужно. Я подумал о глубине своего головокружения, случившегося, когда я входил во двор дома, — оно произошло от ужаса, испытанного мной, когда я почувствовал отчуждающий свет, на этот раз здешний воздух принял меня за своего знакомого. Пока я буду находиться здесь, на острове лотофагов, я останусь узником этого сада, дома, этого человека, который мне наотрез отказывает в праве быть собой. Недоразумение имеет здесь силу закона. Не в моих силах разрушить его. Кто знает, не соглашусь ли я через некоторое время с тем, что я и есть Жан? Он упал на канапе, согнав с места и повергнув в смятение курочку фазана. Старый китаец, или вьетнамец, одетый в грязный белый костюм, поставил на стол поднос с двумя большими дымящимися стаканами мяты, полными до краев. Ральф подлил в свой бурбону. Он пил молча, уставясь в пятно на стене, размытое дождем. Он его не видел, он был слеп и к разбитым окнам, к осыпающимся потолкам, к расползшейся плесени, к вторжению животных, к очевидной гибели этого дома и роскошного оазиса, окружавшего его. Стоило исчезнуть Деборе, и с ужасающей, чудесной, магической быстротой исчезают с поверхности острова дом и оазис. Пройдет совсем немного времени, и туристы будут топтать эту землю, ставшую глухими песками, спрашивая себя — где был дом Ральфа и существовал ли он вообще.

Похоже, он догадался, о чем я думал, и произнес: «У нас была яхта для каникул. Но даже здесь, Дебора и я, мы жили как на корабле. Потому что окружающая пустыня — как море. А мы построили за сорок лет корабль. Ты видишь, это одновременно — и рай земной, и Ноев ковчег». И он протянул руку к золотому фазану, который увернулся, ударив крыльями.

Став пленником самозванства, вчера вечером я встретил неожиданную проблему: где комната Жана, моя комната? Я не мог задать этот вопрос ни Ральфу, ни Танадзаки, ни Фариду, ни маленькому Али, ездившему ежедневно за провизией на деревенский рынок на велосипеде с прицепом. Я придумал такую уловку: попросил Фарида принести в мою комнату еще одно одеяло, объяснив эту просьбу похолоданием. Но эта скотина обманула мою бдительность, доложив уже через четверть часа, что просьба выполнена. Я был вынужден инспектировать комнаты одну за другой, чтобы выяснить, куда он отнес одеяло, да еще с помощью одной только керосиновой лампы, так как электричество после бури не работало. По правде сказать, поиски упростились потому, что все комнаты были в грязи и беспорядке. Кошки и птицы по-братски устроились на коврах и на кроватях, насквозь промокших от дождя, спать в них было невозможно. Наконец я нашел убежище в библиотеке — в маленькой восьмиугольной комнате, с куполом вместо потолка, с полками по стенам. Я собрал белье с трех кроватей, чтобы устроить себе постель на довольно удобном канапе. Рано утром я был разбужен зеленоватым и дрожащим светом, пробивающимся через листву, заслонявшую два маленьких окна. Позднее луч солнца пересек плитки мраморного черно-белого пола, указав на восьмиконечную звезду, в центре которой стоял фрагмент изуродованной статуи — отбитая голова Нептуна с пустыми глазницами. Я осмотрел полки. Древние и классические книги — Гомер, Платон, Шекспир, великие авторы нашего века — Киплинг, Шоу, Шпенглер, Кайзерлинг, но также и послевоенная французская продукция — Камю, Сартр, Ионеско — свидетельство, что Дебора в глубине пустыни знала обо всем, все читала, все понимала.

Хотя эта комната меньше всех пострадала от стихийного бедствия, поглотившего дом, она больше всех была погружена в тяжелую меланхолию. Старые переплеты и пожелтевшая бумага источали запах тонкой плесени и мертвого духа. Это был некрополь ума и гения, пепел двухтысячелетней мысли, поэзии и театра. Как после атомной катастрофы.

Все это отчаяние выражало очевидный смысл. Чета непарных, в силу диалектики, не может без самозванства замкнуться в клетке и презирать время и общество. Подобно Александру — нашему скандальному дяде, — Ральф и Дебора узурпировали то, что является привилегией братьев-близнецов.

Как большинство моложавых, но изъеденных алкоголем стариков, Ральф иногда поражал приступами настоящего ясновидения, после которых он впадал в полное бессмыслие. Но была ли его мысль светла или затемнена, она всегда вращалась вокруг Деборы.

В это утро, в полном помрачении, он забыл о ее смерти, искал и настойчиво и растерянно звал ее в саду. Мы еле уговорили его, с помощью обещаний, вернуться в дом. Он согласился принять снотворное и затих. Через два часа он проснулся свежий как огурчик и заговорил со мной о Библии.

— Если ты читал Библию, ты должен был обратить внимание на некоторые вещи. Бог, он создал сначала Адама. После этого он создал Рай. Потом он поместил в Рай Адама. Адам удивился тому, что он в Раю. Это было для него неестественно, правда? А вот с Евой было иначе. Она была создана позже Адама. Она была создана в Раю. Значит, когда их выгнали из Рая, это было не одно и то же для Адама и для Евы. Адам вернулся туда, где был. Он вернулся домой. Ева же, наоборот, была изгнана со своей родины. Те, кто забывает об этом, ничего не понимают в женщинах. Женщины — изгнанницы из Рая. Все. Вот почему Дебора создала этот сад. Она создала свой Рай. Чудесным образом. Я только наблюдал. С восхищением.

Он замолчал. Он плакал. Потом он встряхнулся и продолжил:

— Это отвратительно. Я впал в маразм. Я отвратительный маразматик.

— Если бы вы действительно были маразматиком, вы бы не говорили так.

Он с интересом обдумал это возражение. Потом он отыскал реплику.

— Но я этого и не говорил!

Он налил себе полную рюмку бурбона. Но в ту секунду, когда он поднес ее к губам, его остановил резкий, свистящий, злой голос:

— Ralph, you are a soak![16]

Он с трудом повернулся к серванту, откуда раздалось это восклицание. Мы увидели там, наверху, зеленый хвост, и тут же черный клюв попугая, вращавшегося вокруг собственной оси.

— Это правда, согласился Ральф. Она часто это говорила.

— Ralph, you are a soak!

Он задумался и отставил нетронутый стакан в сторону.

Я не настолько отдалился от Жана, чтобы не понять, что привязало его к этой паре и почему он уехал отсюда — не из-за катастрофы, а несмотря на нее. Жан с самого начала увидел Ральфа и Дебору не такими, какими они были, когда познакомились с Жаном в Венеции, — Ральф, пропитанный алкоголем до мозга костей, смертельно больная Дебора. Он понял сущность их прожитой жизни, их высокий ум и дикую независимость, без привязанностей, без детей, не связанных ничем. По крайней мере, он так себе воображал, он горько оплакал эту великолепную жизнь, которую не мог разделить с ними, слишком поздно приехав, слишком поздно родившись.

Но созданный им образ этой пары был только отчасти правдивым. Ведь они были тогда на морской прогулке, путешествовали, с тех пор как они покинули Эль-Кантара, чувствуя себя не в своей тарелке. Жан должен был испытывать подобие счастья, плывя с ними на яхте. Но какое же тяжкое бремя свалилось на его плечи, едва он вошел в этот сад, в этот дом! Сила очарования здешних мест измерима с помощью простой математики. Ведь они записывали все происходившее день за днем, час за часом все сорок лет, что они здесь находились. Пятнадцать тысяч дней, триста шестьдесят тысяч часов вот они все тут, как концентрические круги, которые говорят о возрасте срубленного дерева. Жан потерялся под этой крышей, среди сказочной коллекции камней, скульптур, рисунков, раковин, перьев, гемм, дерева, слоновой кости, эстампов, цветов, птиц, старинных книг — и о каждой из этих вещей была запись в их регистре: в какой день и час она была сюда допущена, принята, торжественно причислена к острову Ральфа-Деборы. Он вдыхал замечательную густоту этой длительности, от нее голова кружилась, как при взгляде в голубоватую глубину ледника.

Он сбежал, почувствовав сходство творения Эль-Кантары с близнецовой ячейкой. Разные по национальности, возрасту и полу, Ральф и Дебора никогда не желали нормального союза, временного, диалектического, который раскрывается и исчерпывается семьей, детьми, внуками. Призрак общности близнецов, преследующий более или менее все союзы непарных, здесь воплотился в поистине редких масштабах. Он был выхолощен и послан в пустыню. Здесь, на предназначенном месте, было возведено искусственное и закрытое владение, по образу земного рая, но рая, порожденного мужчиной и женщиной, подобное раковине, населенной двумя организмами. Эта материализованная клетка, имевшая географическую привязку, несла в себе всю свою историю, потому что каждая из ее выпуклостей, пустот, борозд были порождением прошлой жизни, весили гораздо тяжелей, чем невидимая обрядовая сеть, вытканная между собой близнецами.

Я здесь совсем недавно. Я глубоко люблю места закрытые, запечатанные, сфокусированные. И вот потому, что меня вынуждают быть Жаном, я задыхаюсь, я страдаю в этой раковине, созданной за сорок лет чуждым мне организмом. Я очень хорошо понимаю, почему Жан сократил свое пребывание здесь.

………………………

Лениво исследуя дом, я нашел на столике, зажатом между двумя стеклянными прямоугольниками, маленькое любительское фото, которое было снято, наверно, лет тридцать назад. Я сразу узнал Ральфа и Дебору. Он, прекрасный как греческий бог, спокойный и мощный, смотрит в объектив с беззаботной, уверенной улыбкой, он казался бы фатом, если бы его манера держаться не было обеспечена — я специально говорю как о чеке — очевидной, величественной силой личности. Как жестоки годы к избранным существам! Дебора напоминает модный в середине двадцатых образ мальчиковатой девочки, с ее короткой, закрывающей скулы стрижкой, со своим вздернутым носиком и длинным мундштуком. (Табак и убил ее, как мне сказали здесь.) Она не очень хорошенькая, но какая воля и какой ум в ее взгляде. Ее взгляд, заботливый и внимательный, устремлен вниз, на маленькую тощую девочку, настоящую мавританку, чье маленькое лицо почти закрыто волной густых вьющихся волос. А маленькая девочка смотрит на Ральфа. Она поднимает на него свои страстные, горящие глаза с сосредоточенным и грустным выражением. Маленькая драма в трех взглядах, один принадлежит мужчине, занятому своей славой, второй женщине, уверенной в своем положении, в своем расцвете (надолго ли?) и третий — девочке, за которой будущее. Ее победа над соперницей возможна, но она этого еще не знает, на снимке она вся в тоске недостижимости. Мне в голову приходит подозрение, мало-помалу переходящее в уверенность. Эта маленькая девочка — Хамида, которой тогда было лет двенадцать и которая рано повзрослела (здесь это обычно) сердцем, будучи незрелой физически, идеальные условия для созревания несчастья.

Хамида

Бесконечная и пестрая толпа иностранных туристов хлынула в нашу закрытую, дикую, лихорадочную арабскую жизнь. Они принесли деньги, праздность и бесстыдство в наши степенные города с тысячелетней традицией. Какой шок! Какая рана! Удар хирургического скальпеля, открывающий путь воздуху и свету к самым заветным тайнам организма! Для двенадцатилетней девочки этот шок еще сильнее. Однажды я слышала обрывок разговора между двумя европейцами на улочке Хумт-Сук, на площадке, где играли дети.

— Сколько детей. Сколько детей у этих арабов!

[16] Ральф, ты — пьяница! (англ.)