Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда зашла речь об оформлении нам первых документов, Эдуард высказал мысль, что совершенно бесполезно фотографировать нас обоих, поскольку власти, с которыми придется иметь дело, не способны нас различить. Одному из нас надо было просто позировать за двоих. Такое предложение встретило немедленное согласие Поля. Меня оно возмутило, и я резко протестовал против этой уловки. Думая удовлетворить меня, Эдуард тут же предложил, чтобы фотографируемым за двоих стал я, и Поль снова согласился. Но я опять был не согласен. Действительно, мне казалось, что, вклеивая фотографию одного из нас на оба документа, мы скрепляем официально — и значит, возможно, навсегда и необратимо — нашу неразличимость, одновременно обнаружив, что я этой неразличимости больше не хочу, таким образом, мы по очереди вошли в автоматическую кабинку, которая с недавних пор действовала в холле вокзала Динана, и вышли оттуда, держа каждый по полоске еще влажной фотобумаги, на которой по шесть раз жмурились от вспышки. Вечером Эдуард вырезал двенадцать маленьких портретов, словно по рассеянности смешал их, потом подтолкнул их ко мне, попросив выбрать из них те, что мне полагались. Краска залила мне щеки, одновременно сердце сжалось особой, ни на что не похожей тоской, с которой я только незадолго перед тем познакомился впервые: я был способен распределить фотографии между мной и Полем только наугад. Надо уточнить, что я впервые и врасплох оказался перед проблемой, с которой все в нашем окружении сталкивались много раз в день: как различить Поля и Жана. Как раз все, кроме нас. Конечно, не все у нас было общее. У каждого были свои книги, игрушки и особенно одежда. Но если мы различали их по знакам, неуловимым для посторонних, — особый налет времени, следы носки и особенно запах, решающий в одежде, — то эти критерии были непригодны для фотографий, свидетельств именно постороннего взгляда на нашу пару. Я чувствовал, как к горлу подступают рыдания, но я уже вышел из возраста, когда можно расплакаться, и постарался взять себя в руки. Решительно я отобрал шесть фотографий и придвинул их к себе, оттолкнув остальные Полю. Никого не обманула моя уверенность, и Эдуард улыбнулся, погладив указательным пальцем кончики усов. Поль просто заметил:

— Мы оба были в рубашках. В следующий раз я надену пуловер, ошибка будет исключена.

Другой эпизод случился по случаю октябрьского начала занятий в школе. По традиции дети партиями совершали краткие набеги в Париж, которые тратились на походы по крупным магазинам для приобретения одежды на зиму. Все, что касалось близнецов, закупалось в двойном количестве, одновременно из соображений удобства и из уважения к определенной традиции, казавшейся естественной. В тот год я впервые взбунтовался против этого обычая и потребовал купить мне одежду, насколько возможно отличающую меня от Поля.

— К тому же, — добавил я к всеобщему изумлению, — наши вкусы не совпадают, и я не понимаю, почему мне всегда навязывают вкусы Поля.

— Хорошо, — решил Эдуард. — Тогда мы разделимся. Ты отправишься с матерью за покупками в Бон-Марше, я же пойду с твоим братом в Галери Лафайет.

В подобных обстоятельствах, по Бепу, полагалось опровергнуть претензии непарных существ различить нас и совершить тайный подмен. Для Поля это само собой разумелось, и он был немало шокирован, когда услышал мой вердикт:

— В Бепа не играем. Я пойду с Марией в Бон-Марше!

Таким образом, я с ожесточением продолжал разлом близнецовой ячейки. Однако в тот день мне пришлось снова претерпеть жестокое поражение. Поль и Эдуард осклабились, когда я стал демонстрировать им костюм табачного твида, клетчатые рубашки, темно-зеленый свитер с вырезом углом и черный свитер с воротом под горло. Я понял и снова почувствовал ту же тоску, охватывавшую меня каждый раз, когда близнецовая ячейка смыкалась, несмотря на все усилия вырваться, — увидев, как из пакетов Поля появляется тот же костюм табачного твида, те же рубашки в клетку, тот же черный свитер с воротом под горло. Только зеленый свитер с вырезом углом был чуть светлее, чем мой. Вокруг меня долго смеялись, и Эдуард больше других, потому что «цирк близнецов», необходимый ему для развлечения друзей, только что обогатился забавным эпизодом. Однако урок из этого опыта извлек именно он.

— Видишь ли, милый Жан, — сказал он мне, ты не хотел быть одетым, как Поль. Выбирая одежду, которая тебе нравилась, ты забыл об одной маленькой детали: у вас с Полем, что бы ты ни говорил, вкусы одинаковые. В следующий раз прими элементарные меры предосторожности: выбирай только те вещи, которые тебе отвратительны.

Слова оказались вещими, увы, и с тех пор мне не раз пришлось убедиться в их жестокой справедливости! Скольким пришлось пожертвовать с единственной целью отличиться от Поля и не делать, как он! Если бы мы хотя бы согласились на расставание, то могли бы поделить пополам тяготы взаимной независимости. Но Поль никогда не заботился о том, чтобы отличаться от меня, — напротив — так что каждый раз, когда я брал инициативу или первым совершал выбор, я был уверен, что он наверняка пойдет по моим стопам или согласится с моим решением. Таким образом, приходилось все время пропускать его вперед, довольствоваться вторым разбором, — позиция невыгодная вдвойне, потому что одновременно я предписывал себе выбор против сердца!

Мне случалось ослабевать и, опуская оружие, скатываться без ложной гордости к временам нашей детской невинности в теплых и привычных сумерках близнецовой близости. Поль ждал меня там с радостью, естественно заразительной, — все заразительно в ячейке, это по определению — и окружал меня ликующими заботами, по праву положенными для обретенного блудного брата. Ритуал очищения был особенно долог и трудоемок, но причастие семенем от этого становилось только слаще.

Однако то была лишь передышка. Я снова отрывался от своего парнобрата и возвращался на одиночный путь. Если до истории с тройным зеркалом я мог еще сомневаться в необходимости затеянного, то это жуткое испытание окончательно убедило меня в том, что надо идти до конца.

Я все медлю на пороге этого рассказа, но не только потому, что шок был жуткой силы и даже упоминание о пережитом бросает меня в холодный пот. Речь идет о чем-то гораздо большем, чем воспоминание. Опасность не отменена, гром может пасть на меня в любую секунду, и я опасаюсь накликать его неосторожными словами.

Мне было, должно быть, лет тринадцать. Дело происходило у портного и торговца готовым платьем из Динана, практиковавшего для нас «специальные цены», поскольку мы поставляли ему ткани. Это было вскоре после истории с универмагами, и я продолжал бороться, чтобы мы с Полем больше никогда не одевались одинаково. Итак, я был в этом магазине один — важная деталь, потому что, если бы Поль сопровождал меня, инцидент, по всей видимости, не произошел бы. Отсутствие Поля — в то время опыт совершенно новый — на самом деле ввергало меня в странное состояние экзальтации и головокружения, чувство несколько сумбурное, но в целом довольно приятное и сравнимое с тем, которым отмечены некоторые сны, — когда мы как будто летаем по воздуху голыми. Оно меня, кстати, не покидает с тех пор, как я отделился от Поля, хотя и сильно изменилось за несколько лет. Сегодня я ощущаю его как силу, которая словно смещает мой центр тяжести и заставляет меня все время идти вперед в попытке восстановить равновесие. Это в некотором роде осознание скитальчества, которое всегда было моей тайной судьбой.

Но в ту погожую весеннюю субботу, когда я примерял синюю фуражку в магазине Коншон-Кинета, до этого было еще далеко. Как сейчас вижу застекленные шкафы магазина, тяжелый стол, на котором громоздятся отрезы тканей, и еще выше — деревянная метровая линейка из светлого дерева на медной ножке. Фуражка вроде бы подходила, но я старался получше разглядеть свое отражение в витринах шкафов. Хозяин заметил это и пригласил меня в примерочную кабину. Тройное зеркало, боковые части которого вращались на петлях и позволяли увидеть себя анфас и с боков. Я доверчиво шагнул в капкан, и тут же его мерцающие челюсти сомкнулись и перемололи меня так жестоко, что следы остались на мне навсегда. На миг я ослеп. Кто-то стоял там, трижды отраженный в узком пространстве. Кто? На едва заданный вопрос ответ грянул громом: Поль! Бледноватый мальчик, увиденный анфас, справа и слева, застывший тройной фотографией, был моим парнобратом, неизвестно как попавшим туда, но присутствующим несомненно. И одновременно ужасающая пустота разверзлась во мне, смертельная тоска охватила холодом, потому что если Поль присутствовал и жил в тройном зеркале, — то я, Жан, был нигде, меня больше не существовало.

Продавец нашел меня в обмороке на ковре своего примерочного салона и с помощью хозяина перетащил на диван. Само собой, никто — даже Поль — не узнал тайны этого инцидента, хотя он и перевернул мою жизнь. Пережил ли Поль тот же опыт? Случалось ли ему видеть меня вместо себя в зеркале, куда он смотрел? Сомневаюсь. Я думаю, что для того, чтобы свершился оптический обман, нужно было то опьянение свободы о котором я только что говорил и которое Полю наверняка не знакомо. Или же если однажды он видел, как я возник перед ним в зеркале, он не испытал потрясение, как я, а, напротив, очарование, восхищение от встречи — волшебной и случившейся так кстати, чтобы успокоить тревогу, рождаемую, по его рассказам, моим отсутствием. Что до меня, то я приобрел стойкую антипатию ко всем зеркалам и непреодолимый ужас перед трюмо, присутствие которого где-либо сообщается мне зловещими флюидами, достаточно сильными, чтобы остановить меня и обратить в бегство.

Поль

Непарный человек в поисках себя находит лишь обрывки личности, ошметки своего я, бесформенные фрагменты загадочного существа, темного и непостижимого центра мира. Ведь зеркала возвращают ему только застывший и перелицованный справа налево образ, фотографии лгут еще больше, свидетельства, которые он слышит, искажены любовью, ненавистью или корыстью.

Тогда как я располагаю живым и абсолютно достоверным образом самого себя, кодом, проясняющим все загадки, ключом, легко отпирающим голову, сердце и член. Этот образ, код, ключ, — ты, мой парнобрат.

Жан

Ты — другой полюс. Непарные знают о своих соседях, друзьях, родственниках только отдельные качества, недостатки, странности, забавные или гротескные личные черты, одновременно отличающие их друг от друга. Они теряются в случайных деталях и не видят — или видят плохо — то человеческое существо, ту личность, которые за ними скрываются.

Но именно к присутствию этого абстрактного существа годами — годами общего детства и юности — приучало меня присутствие парнобрата. Потому что все это забавное или гротескное нагромождение пустяков, в которое упираются и завороженно разглядывают непарные, оказавшись лицом к лицу, не имело ни веса, ни цвета, ни плотности для нас, бывших тем же существом с одной и с другой стороны. Пестрый плащ личностных характеристик, останавливающий взгляд непарного человека, бесцветен и прозрачен для близнецового взгляда и дает ему увидеть абстрактной, голой, непостижимой, головокружительной, обглоданной до костей, пугающей — Инаковость.

ГЛАВА IX

Шкура и перья

Александр

Мое прекрасное одиночество — единое, девственное и замкнутое, как яйцо, так живописно разбитое вдребезги Роаном! Вот оно уже чудесным образом восстановлено в этой лунной, белой, волнистой стране, на трехстах гектарах отбросов Мирамаса. Правда, от роанской весны и лета на память у меня остался пес, Сэм, без которого мне теперь трудно было бы обойтись. И еще серьга, которую я иногда надеваю для провокации, — символ целого кипучего маленького сообщества, Брифо, Фабьенны, крановщиков, замка Сент-Гаон, Алексиса, и главное, главное, — малыша Даниэля, чьим залогом она является и чье возвращение обещает мне каждый день и каждый час.

В пятнадцати километрах от салона автостраду 113 пересекает шоссе номер 5, ведущее на юг к селению Энтрессен. Гравийно-галечная Кронская равнина дальше прерывается только вереницей низких построек — без окон, все на одно лицо и окружены забором из колючей проволоки. Это пороховые склады Боссенка, размещенные в этой пустынной местности из соображений безопасности. Здесь еще помнят катастрофу 1917 года, которая обезобразила поля, как землетрясение или бомбардировка. Одна из наших девушек, Луиза Фальк, работавшая на свалке Мариньяна, примчалась на велосипеде при первых взрывах и не узнала привычной местности в обугленной земле с выкорчеванными деревьями и домами, сровненными с землей. Несмотря на пожар и продолжавшиеся взрывы, она оказывала помощь страшно обгоревшим и изувеченным мужчинам, которых сумела вытащить из-под обломков. Говорят, что генерал, командующий войсками 15-го округа, упомянул ее в дневном рапорте.

Склады боеприпасов словно отмечают границу моего странного царства. Затем пустынный пейзаж может сколько угодно простирать свои мрачные кучи камней — все более многочисленные знаки указывают на грядущее преображении бесплодной и чистой равнины в зловонный хаос. Нужен наметанный глаз, чтобы издали усмотреть первую грязную бумажку, дрожащую на ветру в ветках тощего платана. Но побеги помойного племени на редкость плодовиты в этой стране мистраля. По мере продвижения, деревья — хотя и постепенно редея, — увешиваются завитушками, серпантином, стекловатой, губчатым картоном, пучками соломы, хлопьями растительного пуха, париками из конского волоса. Затем всякая растительность исчезает — как в горах выше определенной отметки, — когда попадаешь в страну сотен белых холмов. Потому что здесь мусор белый, да и облатка внутри медальона с гербом Марселя похожа на маленький комок снега. Белый и искристый, особенно при закате солнца, — видимо, из-за усеивающих его битых бутылок, целлулоидных остовов, кусков галалита и осколков стекла. Во впадинах стоит густой и приторный запах, но менее чем за час к нему привыкаешь настолько, что перестаешь замечать.

Белые холмы были бы отрезаны от мира, если бы их не пересекала железнодорожная линия Париж — Лион — Марсель. Ей мы обязаны стремительным прохождением по утрам и вечерам двух поездов, закрытых, как сейфы, влекомых дымящими и свистящими локомотивами. По капризу расписания эти поезда — один из Парижа, другой из Марселя — встречаются в наших пределах как встречные метеоры, принося шум и ярость в наши бледные серебристые лимбы. Я лелею надежду, что рано или поздно один из этих метеоров совершит здесь вынужденную остановку. Опустятся окна и высунутся головы, растерянные и напуганные странной и зловещей местностью. И тогда я встану перед ними, свалившимися с другой планеты, и произнесу речь. Денди отбросов сообщит им, что они умерли. Что они только что перешли на тот свет, на изнаночную сторону света, и вычеркнуты с его лицевой стороны. Что настала для них пора согласовать мысли и нравы с той изнанкой жизни, к которой они отныне принадлежат. Затем двери откроются, они спрыгнут один за другим на насыпь, и я ободрю их, дам совет при первых шатких и робких шагах посреди отбросов их прежней жизни.

Но то мечта. Поезда проносятся, плюясь и завывая, как драконы, и ни один человеческий знак не уделяется нам.

Сам я живу в вагоне, оборудованном под бытовку. Невозможно каждый вечер возвращаться в приличное место для жительства. Я сплю на широком матрасе, лежащем на доске, соединяющей сиденья одного купе. У меня тут есть вода, огонь, свет — бьющий с шипением кобры из голой ацетиленовой горелки. Это новый для меня опыт и еще один шаг к погружению в отбросы. Каждый день шабашники, привозимые грузовиком из Энтрессена, где они живут в бараках дорожных рабочих, доставляют мне все необходимое, согласно списку, который я им вручаю накануне. В первый вечер я не прислушался к данному мне совету плотно закрыть все отверстия в вагоне. Ночью меня разбудил перепуганный Сэм. Сначала я подумал, что идет дождь, услышав со всех сторон мелкое и торопливое шлепанье. Зажигаю свет: повсюду крысы. Они бежали черными волнами по коридору и по открытым купе вагона. Наверное, они перебежками передвигались по крыше. К счастью, мое купе было заперто. И все же мне пришлось двадцать минут сражаться с крысихой, которую я в конце концов проткнул Флереттой. Как она проникла внутрь? Узнать это мне не дано. Но я не скоро забуду крики этого монстра, корчи которого сгибали Флеретту, как удилище. Ганеша, Ганеша, хоботастый идол, я взывал к тебе в ту ночь, пытаясь заговорить твоего тотемного зверя! Затем я забаррикадировался в своем купе с Сэмом и дохлой крысихой, опасаясь, как бы из ее распоротого брюха не полез целый выводок крысят, — в то время как пасюки осаждали нас в адском шабаше. Как пение петуха мгновенно кладет конец пляске смерти, так гул утренних поездов подал им сигнал к отступлению. Меньше чем за три минуты все они исчезли в тысячах и тысячах нор, усеивающих белые холмы. Я понял причину их внезапного отступления, выкинув в окно труп своей жертвы. Едва ее раздутое тело плюхнулось на кучу гнилой картошки, как на него тут же устремились одна, потом две, три чайки, камнем упавшие с неба. Эти крупные чайки пепельного цвета, тяжелые и неуклюжие, как вороны-альбиносы, бросали друг другу кровавый ошметок, в конце концов лопнувший, разметая вокруг себя кишки и зародышей. Впрочем, я мог заметить, что случай это совсем не единичный. Повсеместно запоздавшие крысы преследовались, окружались, подвергались нападению, затем разрывались на части отрядами чаек. Потому что день принадлежит птицам, — и они единственные хозяева серебряных холмов. Вечером проход поездов дает сигнал к перемене ситуации, ибо ночь принадлежит крысам. Чайки тысячами разлетаются на ночевку на отлогих берегах Беррского пруда, или же забираются в Камаргу, разоряя кладки яиц розовых фламинго. Горе раненым или ослабевшим птицам, замешкавшимся в отбросах после встречи вечерних поездов! Их окружают орды крыс, перегрызают горло, раздирают в клочья. Вот почему там и сям на холмах натыкаешься на пучки пуха и клочья перьев.