Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итак, я заскочу в Париж повидать Эдуарда перед тем, как уеду на юг в Мирамас, инспектировать большую марсельскую свалку. Я беру с собой Сэма. После колебаний, оставляю Даниэля. Что бы я с ним делал в те два дня, что я должен провести в Париже? Одиночество у меня настолько закоренелое, что одна мысль о путешествии в компании выбивает меня из седла. Он приедет ко мне в Мирамас. Чтобы придать нашей встрече романтическую ноту, а заодно и несколько подлый предлог: я оставил ему одну серьгу. «Эти серьги твои, — объяснил я ему. — Их стоимость такова, что когда они в паре, тебе не придется работать до конца своих дней. Но каждая в отдельности не стоит почти ничего. Вот, значит, тебе одна, я оставляю себе другую. Ее ты тоже получишь. Позже. Но сначала тебе надо приехать ко мне в Мирамас. Через неделю».

Мы расстались. Надо было мне быть осторожней и не смотреть ему вслед. Эти плечи — узкие и немного сутулые, куртка не по росту, тощий затылок, придавленный гладкой, черной, слишком густой шевелюрой. А потом я представил себе его шею, худую и грязную, и золотую цепочку с образком Богородицы… Снова жалость стиснула мне сердце. Я силой заставил себя не окликнуть его. Увижу ли его еще? Можно ли что-то знать в этой собачьей жизни?

ГЛАВА VIII

Земляника

Поль

Конечно, в развале его брака есть сильная доля моей вины, я и не думаю преуменьшать свою ответственность. И все же следует воздержаться от чисто непарной интерпретации этой драмы, настоящее прочтение которой должно быть близнецовым. С точки зрения единичной — все просто, той простотой, которая не что иное, как ошибка и поверхностный взгляд. Два брата нежно любили друг друга. Появилась женщина. Один из братьев решил на ней жениться. Другой этому воспротивился и коварным маневром сумел изгнать непрошеную гостью. Но ничего тем самым не выиграл, потому что любимый брат тут же покинул его навсегда. Такова наша история, сведенная к двумерному видению непарных существ. Если восстановить ее в стереоскопической правде, эти несколько фактов принимают совершенно другой смысл и вписываются в гораздо более значимое целое.

Я убежден, что у Жана не было никакого призвания к браку. Его союз с Софи был заведомо обречен на неудачу. Тогда почему я воспротивился ему? Почему хотел разрушить план, который в любом случае был неосуществим? Не лучше ли было пустить на самотек и с уверенностью ждать крушения противоестественного союза и возвращения блудного брата? Но это тоже непарное объяснение ситуации. На самом деле мне не пришлось ни разрушать, ни с уверенностью ждать. События необходимо, фатально вытекали из расположения звезд, где места были размечены заранее и роли заранее расписаны. Ничто у нас — я хочу сказать в двойственном мире — не происходит в силу индивидуального решения, внезапного порыва или свободного выбора. Кстати, это поняла и Софи. Она вошла в нашу игру как раз настолько, чтобы оценить фатальность ее механики и констатировать, что у нее нет ни малейшего шанса найти там место.

Кстати, Жан на самом деле не хотел этой свадьбы. Жан-кардажник — человек разобщенности, человек разрыва. Он воспользовался Софи, чтобы разбить то, что связывало и душило его больше всего, — близнецовую ячейку. Планы женитьбы были лишь комедией, которая ввела в заблуждение — и ненадолго — одну Софи. Конечно, комедия продлилась бы дольше, если бы я сам согласился принять в ней участие. Надо было сделать вид, что я не подозреваю о нашей близнецовости, и обращаться с Жаном как с непарным существом. Признаю, я отверг эти детские игры. Они были тщетны. Они были с самого начала разоблачены, расстроены, сведены в ничто одной неопровержимой очевидностью: когда познал близнецовую близость, всякая иная близость ощущается только как мерзкое сожительство.

………………………

Жан-кардажник. Это заработанное им в Звенящих Камнях прозвище обозначает фатальную и разрушительную черту его личности и как бы его ночную сторону. Я говорил о том, насколько смехотворной была претензия Эдуарда присвоить себе одного из нас и оставить другого Марии-Барбаре («каждому по близнецу»). Но персонал Звенящих Камней ненароком осуществил это распределение просто за счет притяжения двух своих полюсов.

Одним из полюсов была маленькая команда сновального цеха, три высокие девушки, очень аккуратные, немного суровые, бесшумно перемещавшиеся вокруг наклонных рамок, где были расположены триста бобин, с которых сматывались нити, формировавшие основу на стане. Этими сновальщицами руководила исподволь и неослабно Изабель Даудаль, чье гладкое лицо с выступающими скулами выдавало бигуденские корни. И действительно, она была уроженкой Пон-Дабе, расположенного на другом конце Бретани, и приехала на наше северное побережье только в силу своей высокой профессиональной квалификации и еще, возможно, потому, что эта красавица так и не смогла выйти замуж, что необъяснимо, ведь не могла же тому помешать ее манера ходить чуть-чуть вразвалку, вдобавок настолько распространенная в устье Оде, что она стала признаком породы, столь же характерным, как и разноцветные глаза у савойских пастухов.

Я любил целыми днями торчать даже не возле шлихтовального короба или большого сушильного барабана, где дули пьянящие запахи пчелиного воска и гуммиарабика, а в этом сновальном зале, и моя приверженность к хозяйке этих мест была настолько очевидной, что иногда в цехах меня называли месье Изабель. Разумеется, я не пытался разобраться в тех чарах, которые привлекали и удерживали меня в этой части фабрики. Наверняка тихая и спокойная власть Изабель Даудаль играла здесь значительную роль. Но высокая бигуденка в моих глазах была неотделима от магии сновальни, с прилежным рокотом перебиравшей нити различных оттенков. Рамка для катушек с основой — просторное металлическое шасси, расположенное дугой, — частично закрывала высокое окно, свет от которого струился сквозь триста составлявших его разноцветных бобин. От каждой бобины шла нить — всего триста нитей, сверкающих, дрожащих, сходящихся к соединяющей их гребенке, сближающей их, свивающей в шелковое полотно, переливы которого медленно накручивались на большой цилиндр из полированного дерева пяти метров периметром. Это полотно было основой, продольной и главной частью ткани; потом на ткацком станке нити основы, перемещаясь в вертикальной плоскости, образуют пространство, в которое пролетят и с маху будут отброшены челноки с уточной нитью. Снование, конечно, было не самой сложной и не самой тонкой фазой ткачества. К тому же операция была довольно быстрой, так что Изабель и ее три товарки единственной сновальной машиной обеспечивали полотном двадцать семь ткацких станков «Звенящих камней», — но эта фаза была самой фундаментальной, простой, светлой, и ее символическое значение — сведение в единое полотно сотен нитей — грело мне сердце, увлеченное мыслью о единении. Бархатное ворчание мотовил, скольжение нитей, летящих навстречу друг другу, колебания мерцающего полотна, накручивавшегося на высокий цилиндр красного дерева, — являли мне модель космического порядка, хранимого неспешными и величественными фигурами четырех сновальщиц. Несмотря на лопастные вентиляторы, расположенные над гребенкой и призванные прибивать пыль к земле, густая белая вата покрывала своды зала, и ничто так не способствовало магии этих мест, как эти переплетения стрельчатых овалов, своды, круги, шерстяные, ватные, меховые стяжки, мы как будто находились внутри гигантского мотка шерсти, пуховой муфты размером с церковь.

Изабель Даудаль и ее подруги были аристократией Звенящих Камней. Крикливый и суетный народец из тридцати кардажниц был их плебсом. Когда Ги Леплорек решил создать матрасную мастерскую, чтобы иметь возможность использовать часть тика, производимую ткацкими цехами, для ее размещения смогли найти только бывшие конюшни, здание прекрасных пропорций, но сильно обветшалое. Десять первых кардов, выстроенных вдоль изъеденных сыростью известковых стен, были самого примитивного типа. Женщины, сидя на корточках, на досках, вырезанных в форме седла, левой рукой задавали качательные движения подвешенной на веревке выгнутой планке, нижняя сторона которой была усеяна кривыми гвоздями, точно подходившими к таким же гвоздям, торчащим из нижней фиксированной планки. Правая рука пригоршнями хватала шерсть и конский волос и засовывала их между двумя кардочесальными челюстями. Поначалу не проходило и месяца, чтобы какая-нибудь из работниц не прищемила правую руку между двумя досками. Ценой долгих усилий высвобождали чудовищно израненную руку из жуткой ловушки. В конюшнях назревал бунт. Поговаривали о забастовке, грозили сломать эти зловещие допотопные приспособления. Потом женщины снова доставали пучки ваты, которыми они затыкали ноздри от пыли, и работа под продолжавшийся ропот мало-помалу возобновлялась. Матрасная была постоянно погружена в облако черной и едкой пыли, вырывавшейся при малейшем прикосновении, из гнилых, грязных и рваных матрасов, и тем более, когда их вспарывали ударом резака. То был, конечно, не белый, легкий и чистый пух прядильной мастерской. Вонючая сажа покрывала пол, стены и въедалась в известку бывших конюшен. Некоторые работницы закрывали лицо, чтобы уберечься от укусов пылевой взвеси, плясавшей в лучах солнца, но Леплорек воспротивился этой привычке, по его мнению, увеличивавшей опасность несчастного случая. Бунт всегда выражался устами Денизы Малаканте, которая выступала глашатаем работниц матрасного цеха в силу своей стойкости, влияния на подруг и постоянной агрессивности, по-видимому бывшей чертой ее характера. Она в конце концов добилась покупки большого круглого карда, барабан и цилиндры которого приводились в движение электромотором. Усталость и риск несчастного случая значительно снизились благодаря этой машине, зато пыль, гонимая вращением деталей, вырывалась из всех отверстий и делала воздух в конюшне окончательно непригодным для дыхания.

Социальное брожение тридцатых годов нашло благодатную почву, и «Звенящие камни» испытали первую забастовку в тот день, когда праздновался день рождения Марии-Барбары. Леплорек умолял Эдуарда поговорить с кардажницами, которые с утра прекратили работу и угрожали сейчас, днем, занять ткацкие и прядильные цеха, чье продолжающееся стрекотание, по их мнению, представляло собой провокацию. Эдуард был слишком ответственным человеком, чтобы уклониться от такого вмешательства, хотя и испытывал к нему глубокое отвращение. Он оторвался от свечек и бокалов с шампанским и в одиночку пришел на фабрику, предварительно отправив Леплорека домой и попросив его до завтра не показываться. Потом он пошел в ткацкий цех. Он на день остановил машины и освободил работниц. Затем он вышел к кардажницам, улыбающийся, любезный, поблескивая усами. Встретившее его молчание было скорее удивленным, чем враждебным. Он обратил его себе на пользу.

— Прислушайтесь, — сказал он, подняв палец. Вы слышите пение птиц, вы слышите лай собак. Вы не слышите больше шума станков. Я приказал остановить их. Ваши подруги на день вернутся домой. Вы можете поступить так же. Я возвращаюсь в Усадьбу, где мы празднуем день рождения моей жены.

Потом он стал передвигаться от одной группы к другой, с каждой женщиной говоря о ее семье и о мелких проблемах, обещая изменения, реформы, вмешательство со своей стороны на всех уровнях. Видя его во плоти и крови, пораженные и оробевшие работницы не сомневались, что он не пожалеет себя и «разобьется в лепешку», чтобы улучшить их участь.

— Но кризис, кризис, дети мои! — не раз восклицал он.

Дениза Малаканте, временно побежденная этой притворно отеческой инициативой, как она позже охарактеризовала вмешательство Эдуарда, замкнулась во враждебном молчании. Закрытые на день цеха наутро снова работали с полной отдачей. Все поздравляли Эдуарда. Он один твердо знал, что ничего не решено, и сохранил от инцидента горечь, способствовавшую его отдалению от «Звенящих камней». Более чем когда-либо их хозяином стал Леплорек, и социальное движение после такого фальстарта организовалось в сотрудничестве с Федерацией рабочих текстильной промышленности.

Как бы ни был прискорбен вкус, толкавший Жана к кардажницам, это было ничто по сравнению с той склонностью, что влекла его в бывший автомобильный сарай, где временно складывали матрасы. Естественно, крестьяне, основные наши клиенты, отдавали нам свои матрасы только при последней крайности. Поэтому, узнав про башни безмолвия, куда индийцы парси складывают трупы мертвецов, чтобы отдать их на растерзание стервятникам, я немедленно представил себе это нагромождение бесформенных и вонючих предметов, иногда доходивших до окошек под кровлей сарая. За исключением стервятников, именно эти адские капища напоминали мне груды подстилок, где спали поколения мужчин и женщин, — пропитанные всеми мерзостями жизни, потом, кровью, мочой и спермой. Кардажницы казались мало чувствительными к этим миазмам и, судя по их кудахтанью, напротив, искали в недрах этих матрасов богатство и осуществление мечты, потому что у всех до единой были свои истории про найденные в набивке из конского волоса и шерсти колдовские черные книги, а то и клад из банкнот или золотых монет. Но Жан задерживался в сарае подолгу не в поисках сокровищ. Обычно, проторчав весь день в кардажной, он заканчивал там день, и думаю даже, ему случалось взбираться на груды матрасов, чтобы прикорнуть в этом узилище зловоний.

Когда, позже, обретая нашу близнецовую близость, он сплетался со мной на ночь, мне требовалась вся сила убежденности и заклинаний, чтобы подчинить и изгнать приторную вонь, блуждавшую по его телу Эта разновидность изгнания духов была одновременно обрядом и необходимостью, потому что после раздельных блужданий в течение дня нам было необходимо для обретения общего запаса, для возвращения каждого в тот порт приписки, которым был для него парнобрат, — совершить усилие очищения, освобождения от следов балагана, от посторонних примесей, и это усилие, если совершалось нами одновременно и вместе, в основном было направлено на другого, при этом каждый очищал, освобождал парнобрата, делая его тождественным себе. Так что, стараясь вырвать Жана на близнецовую ночь из кардажного цеха, я вынужден признать, что сам он работал над отрыванием меня от того, что было в моей жизни самым чужим для него, от сновального цеха с его тремя непорочными девами, под предводительством красавицы Даудаль. Противопоставление сновальщиц и кардажниц, несомненно, было тем, что больше всего способствовало нашему разобщению, и тем, что ежевечерне надо было стирать путем долгих усилий сглаживания и примирения ради возможности торжественно отпраздновать ночью наше обретение друг друга. И все же мне это усилие было естественней, потому что оно совпадало с самим смыслом снования, которое является сочленением, согласованием, объединением сотен нитей, лежащих вместе на навое, — тогда как кардаж — это разрыв, разлад, резкое расчленение двух материй, движущихся в противоположных направлениях и раздираемых между кривыми гвоздями. Склонность Жана к Денизе Малаканте, кардажнице, — если она имела значение (а как ей его не иметь?) — выдавала нрав вздорный, едкий, сеющий разногласие и смуту, и была плохим предвестником дою его свадьбы. Но я уже говорил: эта видимость брака с Софи, по сути, была лить разводом со мной.

Жан

Сыграем в Бепа?

Нет, не сыграем. Мы никогда больше не будем играть в Бепа. Близнецовая ячейка, близнецовая близость? Это тюрьма, близнецовое рабство! Поля устраивает наша пара, потому что он всегда правит балом. Он хозяин. Не раз он делал вид, что сдает карты по справедливости, не претендуя на то, чтобы все решать самому. «Я только министр внутренних дел. Иностранные дела — твоя вотчина. Ты представитель нашей пары для непарных. Я буду учитывать все сведения, все импульсы, которые ты будешь передавать мне извне!» Дудки! Да что может министр иностранных дел без остального правительства? Он брал в расчет только то, что хотел. Мне ничего не оставалось, как подчиняться его ужасу перед всем, что исходило из мира непарных. Он всегда смотрел свысока на всех, кто не парнобратья. Он считал нас — до сих пор, наверно, считает — существами особыми — что несомненно, и высшими — что отнюдь не доказано. Криптофазия, эолов язык, двойное слышание, двойное видение, близнецовая интуиция, овальная любовь, первоначальное очищение, молитва валетом, причастие семенем и многие другие выдумки, составлявшие «Игру в Бепа», — я не отрекаюсь от всего, что составляло мое детство, детство замечательное, особое, если еще вдобавок разместить на горизонте чету его богов-хранителей, излучающих доброту и щедрость, — Эдуарда и Марию-Барбару.

Но Поль ошибается, он пугает меня, душит, настаивая на том, чтобы бесконечно длить это детство и делать из него абсолют, бесконечность. Близнецовая ячейка — противоположность существования, это отрицание времени, истории, историй, всех превратностей — ссор, усталости, предательств, старения, — принимаемых исходно, и как плату за жизнь, теми, кто бросается в большую реку, чьи мутные воды катятся к смерти. Между незамутненной недвижностью и живой грязью я выбираю жизнь.

В первые годы жизни я никогда не подвергал сомнению близнецовый рай, в котором я пребывал со своим единоутробным братом. Я открыл непарную сторону вещей, наблюдая за Францем. Несчастный разрывался между ностальгией по некоему миру — тому, что был дан нам в близнецовой форме и который он имитировал своим тысячелетним календарем, — и страхом перед яростными и непредсказуемыми атаками со стороны природных стихий. Отрочество добавило мне закваски противоречий и отрицания, и мало-помалу я встал на сторону стихий.

В этом деле решающую поддержку мне оказала Дениза Малаканте и девицы из матрасного цеха. Моему мятежному сердцу было приятно общение с самым неблагонадежным элементом «Звенящих камней». Я вкладывал долю вызова, провокации в свое демонстративное пристрастие к самому грязному цеху, к самой грубой работе, к самой невежественной и недисциплинированный части рабочих фабрики. Конечно, каждый вечер я мучился, когда Поль навязывал мне бесконечный и тщательный ритуал очищения, возвращая меня из такого далека к близнецовой близости. Но и само это мучение способствовало созреванию тайного решения покончить с «овальным» детством, расторгнуть братский пакт и жить, наконец-то жить!

Дениза Малаканте. Двойная условность вставала между персоналом «Звенящих камней» и мной. Во-первых, я был ребенком. Затем, я был сыном хозяина. Такая двойная преграда не существовала для этой дикарки. С первого слова, с первого взгляда я понял, что для нее я был таким же человеческим существом, как другие, — более того, в силу какого-то выбора, удовлетворявшего ее вечной дерзости, она избрала меня сообщником, даже наперсником. Ее дерзость… Разгадку я узнал довольно поздно, а также то, что эта дерзость никоим образом не означала требования буржуазных привилегий для класса трудящихся, но в точности противоположное. Меня долго интриговало таинственное слово, произнесенное в семье относительно Денизы Малаканте: деклассированная. Малаканте была деклассированной. Странная постыдная болезнь, делавшая ее не такой работницей, как другие, от которой сносили многое, потому что выставить ее за дверь было нелегко. Дениза была младшей дочерью одного реннского торговца тканями и готовой одеждой. Она воспитывалась у монахинь ордена непорочного зачатия, сначала послушницей, потом экстерном, когда монахини не захотели держать в своих дортуарах столь подрывной элемент, до тех пор пока не сбежала вслед за Ромео из заезжей театральной труппы. Поскольку ей было всего шестнадцать, родителям удалось пригрозить соблазнителю судебным иском, и тот поспешил распрощаться со своей обременительной добычей. Затем Денизу подобрал самогонщик, возивший свой «возгонный аппарат» с фермы на ферму и заразивший ее пристрастием к кальвадосу, прежде чем сдать в Гильдоскую обитель. Она нашла работу на фабрике, где была быстро опознана как заблудший отпрыск почтенного реннского клиента. Таким образом, дерзость Денизы не было дерзостью рабочего, требующего себе предполагаемое достоинство мещанина. Это была дерзость представительницы крупной буржуазии, требующей для себя предполагаемую свободу пролетария. Дерзость нисходящая, а не восходящая.

Ее отношение ко мне исходило из общности социальных корней и общего бунта против предначертанности прожитого нами детства. Она почуяла во мне потребность в разрыве и думала, что может помочь мне — хотя бы своим примером — выйти из заколдованного круга, как когда-то она сделала сама. Она действительно мне помогла, и мощно, но речь шла не о семейном круге, как она полагала, речь шла о более тайной и сильной связи — о связи близнецовой. Дениза Малаканте вырвалась из своей семьи за счет балаганных романов. Дважды связывала она свою судьбу с бродягами, сначала со странствующим артистом, затем с перегонщиком спиртного. Это было не случайно. Так она отвечала на властный призыв принципа экзогамии, запрещающего инцест — любовь в своем круге — и предписывающего искать сексуального партнера дальше, как можно дальше. Она научила и меня чувствовать этот призыв, этот принцип центробежности. Она помогла мне понять смысл беспокойства, неудовлетворенности, томивших меня в близнецовой клетке, как перелетную птицу, попавшую в вольер. Потому что, надо быть справедливым и признать, что Поль иногда бывает прав: под этим углом зрения непарные — бледные имитаторы парнобратьев. Им, конечно, тоже знаком принцип экзогамии, запрет на инцест, но о каком инцесте идет речь? О том, где совокупляются отец и дочь, мать и сын, брат и сестра. Этот разброс достаточно выдает и заурядность подобного инцеста у непарных, и то, что речь на самом деле идет о трех видах жалкой подделки. Потому что настоящий инцест, в высшей степени инцестуальный союз, это, естественно, наш союз, овальная любовь, сплетающая подобного с подобным и вызывающая за счет криптофазического взаимопонимания вспышку вожделения, множимую на самое себя, вместо того, чтобы жалко складываться, как в любовях непарных, — и это еще на пике удачи!

Он прав, не могу отрицать, и вожделение непарных, которому обучила меня Дениза Малаканте на матрасах кладовки, — бледнеет, желтеет, блекнет в сравнении с близнецовостью, как электрическая лампочка при восходе солнца. Только вот: есть в любовях непарных нечто эдакое, что на мой близнецовый вкус, имеет редкий ни с чем не сравнимый оттенок и компенсирует эту нехватку интенсивности. (Интенсивность, внутреннее, сдерживаемое давление, энергия, запертая в себе самой… Надо бы, говоря о кардажных связях, найти противоположное слово, выражающее влечение центробежное, эксцентрическое, бродяжническое. Может быть, экстенсивность?) Это тяга к скитальчеству, мародерству, странствиям в поисках неизвестно чего, полному смутных посулов, не менее возбуждающих при скудости их осуществления. Мощное вожделение слияния близнецов так же соотносится с леденцовой радостью совокупления непарных, как крупные, сочные и сладкие парниковые фрукты относятся к мелким терпким и диким ягодам, в жесткости которых присутствует вся гора и весь лес. В овальной любви есть и мрамор, и вечность, и что-то монотонное и неподвижное, похожее на смерть. Зато влюбленности непарных — первый шаг в живописный лабиринт, про который никто не знает, куда он выведет, и даже выведет ли куда-нибудь, но в нем есть шарм непредвиденности, свежесть весны, пряный вкус лесной земляники. Здесь формула идентичности: А + А = А (Жан + Поль = Жан-Поль). Там формула диалектики А + В = С (Эдуард + Мария-Барбара = Жан + Поль +… Петер и т. д.)

Малаканте открыла мне, пока мы вместе кувыркались на стеллажах кладовки, любовь к жизни и что жизнь эта — не большой деревенский шкаф, где рядами выстроились стопки белоснежных наглаженных простыней, надушенных пакетиком лаванды, а нагромождение грязных матрасов, на которых являлись на свет мужчины и женщины, где они совокуплялись и спали, где они страдали и умирали, — и что так оно и должно быть. Она объяснила мне, ничего при этом не говоря, одним своим живым присутствием, что существовать — значит совершать что-то неприглядное, иметь жену, у которой бывают месячные и которая изменяет, детей, которые могут подцепить коклюш, дочерей, которые сбегают из дома, парней, которые буянят, наследников, дожидающихся вашей смерти. Каждый вечер Поль мог сколько угодно снова вступать во владение мной, запирать меня вместе с собой, словно в запаянную лампочку, отмывать меня, дезинфицировать, пропитывать нашим общим запахом и под конец делить со мной причастие семенем, но после истории с тройным зеркалом я уже не принадлежал ему, я испытывал властную потребность существовать.

История с тройным зеркалом, закрепившая разрыв близнецового сосуда, отметила некоторым образом конец моего детства, начало отрочества и раскрытие жизни к внешнему миру. Она, однако, была подготовлена двумя незначительными и забавными эпизодами, которые нужно напомнить для порядка.