ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ. НЕМЕЦКИЕ ИСТРЕБИТЕЛИ НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ 1941-1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я спросил о возможном курсе самолета и времени, когда он вылетел. Геринг же приказал мне позвонить ему лично сразу после возвращения из полета.

Я положил трубку, не зная, кто сошел с ума — заместитель фюрера, рейхсмаршал или я сам. В любом случае приказ, полученный мною, был явно сумасшедшим. Оставалось минут десять времени до того, как совсем стемнеет. В этот час множество "Ме-110" находилось в воздухе — либо в пробных полетах, либо в служебных испытательных полетах в целях подготовки к ночным боевым вылетам. Как мы должны были узнать, в каком из них летел Рудольф Гесс? Ради видимости я дал команду на взлет. Каждый командир эскадрильи должен был выслать один или два самолета. Я не сказал им для чего, так что они наверняка посчитали, что я свихнулся.

Между тем я посмотрел на карту для того, чтобы рассчитать расстояние и время полета из Аугсбурга до Англии. Если это было правдой, что Гесс вылетел из Аугсбурга с заводов но производству "мессершмитов", то он, по-видимому, имел очень мало шансов достичь Англии, то есть приписываемой ему цели. Для летчика Первой мировой войны такое предприятие требовало немалого мастерства, расчетливости и летных способностей, иначе это было безумием.

Это и послужило темой нашего телефонного разговора с Герингом, когда я сообщил ему о провале нашей миссии. В том случае, если бы Гесс сумел успешно добраться до Британских островов, "спитфайры" достали бы его рано или поздно.

Его "Ме-110", конечно, добрался до Шотландии, где у Гесса, очевидно, кончилось горючее. Он выпрыгнул с парашютом, а потом его подобрал вооруженный вилами фермер вблизи Пейсли.

В официальном партийном сообщении от 12 мая утверждалось: "Член партии Рудольф Гесс недавно сумел завладеть самолетом, невзирая на прямой приказ фюрера, запрещавший ему летать в связи с прогрессировавшей с годами болезнью. 10 мая около 6 часов пополудни Гесс совершил вылет из Аугсбурга и не вернулся… Предварительный осмотр бумаг, оставшихся после него, указывает на то, что, похоже, им завладела иллюзия, будто он может установить мир между Германией и Англией посредством личного вмешательства, используя определенного рода связи среди англичан".

Что бы ни служило подоплекой этого полета, кто-то сделал попытку в последнюю минуту дернуть стоп-кран у скорого поезда, который мчался с бешеной скоростью.

Началась мобилизация сил на восток. Авиачасти одна за другой перебрасывались на восточные базы в полной готовности к военным действиям, а вся основная тяжесть сражения против английских ВВС ложилась на две остававшиеся на западе группы. Тем временем англичане начали проводить то, что они называли "непрерывным наступлением". Немецкая пропаганда с присущим ей преувеличением прозвала эти действия "бессмысленным наступлением", которое на фронте выглядело слабовато, но в то же время оно не выглядело таким уж неправильным. Предыдущие атаки истребителей сменились на бомбовые налеты под прикрытием истребителей, которые становились все более интенсивными после открытия Восточного фронта. Никакой особенно стратегической цели нельзя было различить в этих — одном или двух — дневных налетах. Только однажды в восточном секторе Кельна были атакованы промышленные объекты вследствие проведения удивительного рейда на малой высоте через Голландию. Мы перехватили эти силы на их обратном пути и сбили восемь бомбардировщиков и несколько истребителей. Несмотря на это, сейчас наши роли изменились.

Британские ВВС совершали нападения, мы же защищались изо всех сил. Численное соотношение выросло не в нашу пользу.

1 мая главнокомандующий, фельдмаршал Шперль поздравил нашу часть с 500-м сбитым самолетом. А к концу года мы почти удвоили эту цифру. В течение нескольких недель, как раз до и после начала русской кампании, у англичан в значительной степени возросла их воздушная активность. Сильное сокращение наших сил на линии фронта вдоль Ла-Манша повлияло на противника, он стал смелее и попытался захватить превосходство в воздухе в этом секторе, который в данное время был очень слабо защищен.

21 июня стоял солнечный летний лень. Я помню это совершенно ясно и никогда не забуду его. Примерно в полдень радарная станция передала сообщение: "Приближается большое соединение неприятельских самолетов". Как позже выяснилось — в состав этих сил входили бомбардировщики "бленхейм" из Бристоля, шедшие под прикрытием порядка пятидесяти истребителей, "спитфайров" и "харрикейнов". Они совершали очередной налет на Сент-Омер, бывший в те дни излюбленной мишенью для атак у англичан. Я объявил тревогу и поднял в воздух все три полка. Вскоре они вступили с противником в бой, в котором обе стороны понесли тяжелые потери.

В 12.24 я взлетел вместе с эскадрильей, считавшейся ведущей во всей нашей авиачасти. На высоте 3000 метров мы обнаружили соединение английских самолетов, которые только что совершили налет на аэродром Аркуса под Сент-Омером. С большей, чем у них, высоты я спикировал прямо сквозь строй истребителей сопровождения на основные силы бомбардировщиков и атаковал правый самолет из нижнего заднего ряда с очень короткой дистанции. "Бленхейм" мгновенно вспыхнул. Кое кто из членов экипажа выпрыгнул с парашютом, а самолет врезался в землю и взорвался неподалеку от аэродрома Сент-Омера. На часах было 12.32, минуло восемь минут после взлета. Это был мой 68-й сбитый самолет.

Тем временем моя авиачасть вела бой со "спитфайрами" и "харрикейнами". В тот момент мы с моим напарником были единственными немцами, атаковавшими бомбардировщики, поэтому я немедленно предпринял вторую атаку. И снова мне удалось проскочить сквозь ряды истребителей. Теперь это был "бленхейм" в первом ряду боевого порядка. Огонь и черные клубы дыма повалили из его правого двигателя, самолет вывалился из боевого строя, только потом я заметил два раскрывшихся парашюта. На часах было 12.36 — мой 69-й сбитый самолет.

А у меня на хвосте уже сидели "спитфайры". Трассирующие пули свистели позади. Я попытался отделаться от них с помощью маневра — резкий вираж вниз — и таким образом избавиться от преследователя, как вдруг меня задело пулей и что-то наподобие тумана обволокло мое сознание; у меня был пробит правый радиатор, а за мной тянулся длинный шлейф дыма. Немного спустя заклинило двигатель. Аварийная посадка! К счастью для себя, я был в состоянии совершить безопасное экстренное приземление на аэродроме Кале-Марк, как раз находившемся внизу. Полчаса спустя за мной прилетел "Ме 108" и доставил меня в мою авиачасть.

После второго завтрака последовало продолжение бала. И четыре часа раздалась новая тревога: "Со стороны Ла-Манша приближается сильное соединение английских истребителей". Все пригодные к вылету машины снова поднялись в воздух — вперед на врага. Мой испытанный напарник, старший летчик Хегенауер, который в течение всего предыдущего года совершал вместе со мной почти все боевые вылеты против Англии, был сбит почти в то же самое время, что и я, поэтому я остался в одиночестве. К юго-востоку от Булони я заметил самолеты своего авиаполка под номером 1 и решил присоединился к ним. Немного ниже и чуть левее от них в боевом строю летела группа "спитфайров". Я немедленно атаковал один из последних в строю самолетов, к сожалению не самый последний, но этот "снитфайр" — я проследил за ним упал весь в языках пламени Семидесятый сбитый. Пожалуй, круглая цифра, — подумал я, провожая его взглядом, чтобы записать на свой счет. У меня не было свидетелей, так как я летел один.

Внезапно мой самолет оказался в преисподней. Теперь добрались и до меня. Вот что происходит, если ты отвлекаешься на пару секунд. Что-то твердое ударило меня по голове и руке. Мой самолет был в плачевном состоянии: огонь из вражеской пушки прошил крылья, к тому же я сам сидел в полуразбитой кабине. Вся правая сторона фюзеляжа была отрезана огнем. Топливный бак и радиатор сильно текли. Инстинктивно я повернул на север, почти спокойно отметив про себя, что мой тяжело поврежденный самолет по-прежнему летит и вполне сносно слушается руля, хотя мотор молчит. В который раз меня выручило мое счастье, я подумал, что можно попытаться спланировать до своего аэродрома, ведь моя высота равнялась 5400 метрам.

Рука и голова у меня кровоточили, но я почти не чувствовал боли. Было не до того. Как-никак, ничего важного не было повреждено. Резкий звук детонации вывел меня из задумчивости — топливный бак, который до сих пор протекал тихо булькая, внезапно взорвался. Горящий бензин сразу проник в кабину. Становилось невыносимо горячо. Осталась только одна мысль: вылезти! вылезти! вылезти! Устройство сброса фонаря кабины вряд ли сработает — наверняка заклинило. Сгорю ли я здесь заживо? Я расстегнул свои ремни и попытался приподнять верхнюю, на петлях, часть фонаря, однако давление воздуха было слишком сильным. Вокруг меня появились языки пламени. Ты обязан открыть ее! Ты не должен зажариться здесь до смерти! Ужас! То были, пожалуй, самые страшные мгновения в моей жизни. С отчаянным усилием я налег всем своим телом на фонарь, как вдруг створка открылась, и ее оторвал поток воздуха. Я уже почти приподнял фонарь, но внезапный удар о штурвал чуть не сбросил меня в пылающий гроб, который за несколько минут до этого был моим верным "Ме-109". Парашют, на котором я сидел, застрял в неподвижной части фонаря кабины. Теперь в огне был уже весь самолет, и он стремительно падал вниз вместе со мной. Держась одной рукой за мачту антенны, я толкал и пихал ногами что ни попали — все тщетно! Неужели я был обречен умереть в самый последний момент, хотя уже почти наполовину свободен? Я не знаю, как мне наконец удалось освободиться, но вдруг я стал падать, потом несколько раз перевернулся в воздухе. Славу Богу! Однако в моем возбужденном состоянии я вместо шнура парашюта чуть не задействовал устройство его быстрого отсоединения, но в последний момент все-таки заметил, что отсоединил безопасное запирающее устройство. Другое потрясение! Парашют и я, возможно, будем падать на землю порознь друг от друга, что, очевидно, не принесет ничего хорошего ни одному из нас. Резкое движение вперед вроде маятника, - и я оказываюсь подвешенным к открывшемуся парашюту. Мне навстречу медленно и плавно плыла земля. Внизу поднявшийся столб дыма отмстил место падения моего самолета. Неожиданно для себя я приземлился в Булонский лес, подобно обезьяне на дерево, однако парашют только задел тополь, а затем свернулся. Я упал, к счастью, прямо на мягкий болотистый луг. После тяжкого нервного потрясения я почувствовал себя страшно уставшим и силы сразу покинули меня. Я чувствовал себя как побитая собака. Раненый, раны на руке и голове обильно кровоточили, растянутая лодыжка нестерпимо болела, причем она сразу стала набухать, я не мог ни передвигаться пешком, ни стоять. Наконец, ко мне приблизились подозрительно и недружелюбно настроенные французские крестьяне и перенесли меня в фермерский домик. Первый немец, которого я увидел, был из объединенной организации строителей "Тодт" с близлежащей стройплощадки, который погрузил меня в автомобиль и доставил обратно на базу под Оденбертом.

Там уже все испытывали чувство сильной тревоги и беспокойства за меня, поэтому встретили очень тепло и сердечно. После того как я выпил, сверх обычного, двойную порцию коньяка и выкурил сигару, весьма ценное и необходимое дело после каждого сбитого самолета, я почувствовал себя лучше. В военно-морском госпитале под Гардингемом меня взялся чинить мой старый знакомый, военно-морской врач эскадры линейных кораблей. Я ему был особенно признателен за позволение курить на операционном столе, а также за то, что он не стал задерживать меня в госпитале, а разрешил вернуться на мою авиабазу. Так что. по крайней мере, я пока мог руководить военными действиями с земли.

Главная новость событий текущего дня — то, что наша "Ударная" авиагруппа записала на свой счет 14 сбитых самолетов, — быстро распространялась, и в наш адрес стали поступать поздравления со всех сторон. Мой день рождения и моя семидесятой победа праздновались в соответствующей обстановке. Из Ле-Туке к нам прилетел Остеркамп, и то, что он сообщил нам, кроме, конечно, его поздравлений, поразило меня как гром средь ясного неба, ведь никто из нас не ожидал ничего подобного, а меньше всего я сам. Поскольку дубовые листья к Рыцарскому кресту являлись высочайшей наградой за храбрость, мы твердо знали, что в этой войне нельзя было получить более высокой награды. Позже этой же ночью поступило подтверждение из штаб-квартиры фюрера: "…я награждаю вас как первого офицера вооруженных сил Германии дубовыми листьями и мечами к Рыцарскому кресту (в иерархии наград Железным крестом)".

ВОСТОЧНЫЙ ФРОНТ. ВЕРДЕН В ВОЗДУХЕ

На следующий день, рано утром 22 июня 1941 года, после проведения устрашающей бомбардировки, немецкая армия начала свои наступательные действия против Советского Союза на фронте длиной около 3500 км, который простирался от Ладожского озера до Черного моря. В этом наступлении принимали участие три немецкие группировки, острие удара одной из них под командованием фон Лееба приходилось па Ленинград, в районе Варшавы была собрана группа войск под командованием фон Бока, ее целью являлась Москва, а с южных рубежей Польши и Галиции в направлении Украины двинулся фон Рунштедт вместе с венгерскими и словацкими частями. На флангах этого громадного фронта сражались союзники Германии. Финны под командованием маршала Маннергейма вместе с армией, во главе которой стоял Дитль, атаковали Карельский перешеек между Онежским и Ладожским озерами, румыны под командованием маршала Антонеску совместно с немецкой армией фон Шоберта должны были сперва освободить восточные области, которые были отняты у них Советским Союзом, а потом двигаться вперед через реку Прут к Одессе.

Итак, началась операция, невиданная доселе в военной истории по своему размаху. Просторы страны и множество войск (по европейским меркам) — ничто не могло предотвратить порядок проведения операции в соответствии с планом. Стальные клинья наших войск во главе которых шли бронетанковые колонны, все глубже и глубже вторгались на вражескую территорию, сокрушая любое сопротивление. Уже в первые дни военной кампании развернулось буквально целое сражение по уничтожению противника, причем широко применялись двусторонние охваты, так называемые клещи. Все это привело к невиданному числу пленных и захвату всякого рода военного снаряжения.

С утра первого дня кампании вперед через линию фронта, четко обозначенную вспышками огня, непрерывным потоком, ревя моторами, летели эскадрильи немецких бомбардировщиков, пикировщиков "Штука", истребителей, других военных самолетов. Они атаковали аэродромы и склады неприятельских военно-воздушных сил, места сосредоточения войск и резервов, кроме этого, оказывали поддержку армейским группировкам так, как они уже делали это, и не безуспешно, в Польше и на Западном фронте. Ценность "Штук" и истребителей-бомбардировщиков, в частности, стала особенно заметной в ходе их тесных совместных действии с армейскими частями, в свою очередь истребители быстро увеличивали свой счет сбитых вражеских самолетов. Боеспособность и общий уровень подготовки советских пилотов в самые первые дни кампании были явно ниже нашего. И вскоре, вслед за мной, Мельдерс тоже был награжден мечами, а несколько недель спустя он получил брильянты к дубовым листьям, как первый солдат вермахта, за свой 100-й сбитый неприятельский самолет.

Тем не менее нам так и не удалось добиться полного разгрома советских военно-воздушных сил, по крайней мере в том смысле, в каком это предусматривалось концепцией Дуэ. Наше превосходство было неоспоримым, да и длилось оно гораздо дольше, чем ожидаемая по времени протяженность кампании. Хотя для того, чтобы уничтожить неприятельские военно-воздушные силы, мы, естественно, нуждались в гораздо больших стратегических воздушных силах, причем со значительно более дальним радиусом действия. Военно-воздушные силы, все больше и больше терявшие свою самостоятельность как независимый род войск и вследствие тех требований, которые предъявлялись к ним все большим расширением и ужесточением борьбы, да и в силу обстоятельств, стали все более походить на придаток к основным вооруженным силам. Подобно военно-морскому флоту, немецкое люфтваффе создавалось и планировалось как род войск независимый от главных сил и подчинявшийся своим собственным внутренним законам развития. Но, хотя их значение являлось общепризнанным, все же военной авиации не предоставляли достаточной возможности приобрести столь необходимые ей глубину и ширину действий. Теперь же мы были вынуждены отказаться от своей собственной оригинальной концепции. Поэтому военно-воздушные силы играли ту же роль, что и пожарные бригады; их мощь растрачивалась по мелочам, да и сами силы все больше приходили в зависимость от наземных тактических замыслов.

Так что, помимо нашего желания, нас вынудили перенять идеи нашего советского противника. Военно-воздушные силы Красной армии никогда не были самостоятельным родом войск, а всегда являлись составной частью Красной армии. И как таковые, они были все-таки лучше организованы и приспособлены для этих целей, да и к тому же их лучше использовали в подобном роде, чем немецкое люфтваффе. С самого начала войны в намерения русских не входило ставить военно-воздушным силам какие-либо стратегические задачи, они целиком сосредоточивались на выполнении одной задачи — поддержка армии. Акцент в их действиях приходился на прикрытие военных действий с воздуха. Любой солдат Восточного фронта может поведать вам о том, как много трудностей им доставляли "раты", штурмовики "Ил-2", "миги" и "лаги". Русским было свойственно примитивное представление о своих стратегических возможностях, так что они исключительно выполняли свою ограниченную задачу по оказанию поддержки армии; тем не менее нам никогда не удавалось серьезно воспрепятствовать им в выполнении этой задачи, несмотря на все наше превосходство. И хотя количество сбитых самолетов достигало астрономической цифры, это приносило нам только временный и локальный эффект, потому что большинство промышленных авиационных центров находилось далеко за пределами нашей досягаемости. Как если бы некто попытался искоренить гнезда муравьев, уничтожая их поодиночке, будучи не в силах добраться до муравейника.

Примитивность страны, большие расстояния, трудности в снабжении — все это служило причинами наших серьезных затруднений. Собственно сама авиация в техническом отношении является достаточно утонченным и сложным механизмом, который сильно зависит от службы снабжения и ремонтной базы. Так что фактором, который вскоре резко сократил боеспособность люфтваффе в России, явилась не столько противовоздушная оборона русских, сколько полнейшее отсутствие всех необходимых условий для нормального жизнеобеспечения столь высокоразвитой и поэтому столь чувствительной к отсутствию этих условий авиационной техники.

Одним из руководящих принципов ведения войны при помощи военно-воздушных сил является собрание воедино большой массы боевых единиц, то есть достижение численного превосходства в решающих местах. Но следовать буквально этому принципу было невозможно вследствие постоянного расширения Восточного фронта, а также из-за настойчивых, безотлагательных требований со стороны армейского командования. Несмотря на наше превосходство и относительно малые потери, на восточном направлении вполне возможно было отчетливо представить себе ту точку в перспективе, где наверняка атакующая мощь люфтваффе в результате постоянного растяжения коммуникаций уменьшилась бы так, что кампания должна была завершиться до того, как наступил бы этот самый момент. Впрочем, первоначальный успех, казалось, обнадеживал.

Теперь специальные сводки поступали домой одна за другой. В конце сентября немцы и их союзники проникли в глубь территории противника почти на 1000 км. Линия фронта приблизительно шла от озера Ладога и озера Ильмень вдоль направления Смоленск — Полтава вниз к Азовскому морю.

Мы, летчики на западе, как и весь немецкий народ, с изумлением относились к военным сообщениям с востока, но вместе с тем в них было что-то пугающее и гнетущее, словно ожидалась большая опасность, в которой были все уверены. Самые большие пессимисты считали что Советский Союз - страна, обладавшая такими колоссальными людскими, материальными и моральными резервами, должна явно показать их все в эти последние месяцы. Осмеливались ли мы полагать эту страну уже завоеванной? Или здесь для нас все еще было чему удивляться?

Понятно, что интересы немецкого общества, как и его руководителей, были целиком устремлены на восток. В начале июля англичане подписали с Советским Союзом взаимный пакт о помощи и теперь пытались оказать поддержку своему новому союзнику по возможности наиболее подходящим способом, они увеличивали непрерывные или безостановочные, наступательные действия. Все, что мы об этом слышали, — немного самонадеянные и ироничные замечании несколько самодовольного комментатора — замечания, которые редкими островками были рассеяны среди специальных сообщений о фантастических успехах на Восточном фронте. Мы очень хорошо знали, что восток в то время был решающим участком на этой войне, и мы восхищались успехами, достигнутыми там, на востоке, и сознавали всю их важность. Но было просто невыносимо, что нашу битву на западе, которая уже велась на заброшенном направлении с врагом, с каждым днем становившимся все сильнее, следовало рассматривать именно таким образом. Каждый раз, когда мы шли в бой, это была битва не на жизнь, а на смерть. Мне нисколько не стыдно признать, что перед каждым боевым вылетом я испытывал состояние близкое к ужасу. Но мои страхи сразу улетучивались, едва я набирал высоту в несколько тысяч метров.