Иосиф Грозный<br />(Историко-художественное исследование): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Была и еще никогда и нигде не упоминаемая главная причина: российская ЛЕНЬ, разболтанность, пьянство, неточность, нежелание выполнять приказ, ставка на «авось». Но именно этих причин не имела отступавшая, а теперь остановившая наступление фашистская армия. Гитлер же, с боевым опытом солдата, награжденного двумя железными крестами, вовсе не был бездарным ефрейтором, как вовсю и всюду хулила его московская партийная пресса. Ефрейтор, кстати сказать, самое почетное солдатское звание, это старший и опытнейший солдат, чаще всего меткий стрелок, отчаянный вояка. И стоит признать, что Сталин, к примеру, не был не только ефрейтором, но и не был солдатом.

Но он яснее всякого теперь уже знал причины остановки наступления и беспощаднее, чем кто- либо, их оценивал.

В апреле (даты в исторической литературе фигурируют разные: 6, 9, 13) Сталин созвал в своем кремлевском кабинете, пожалуй, самое представительное совещание Ставки с присутствием всех членов Политбюро, командующих фронтами, военных наркомов, железнодорожников, директоров крупнейших заводов и парторгов ЦК. Все они увидели Сталина в непривычном виде. Лицо вождя было бледно-серым, черноватые рябины ярко выступили на щеках и подбородке, а редеющие волосы на затылке топорщились — признак страшного, едва скрываемого гнева. Сталин быстрее обычного ходил по кабинету.

— Нэ… умэем воэват! Нэ умэем! — раздраженно сказал Сталин, глядя сузившимися глазами на собравшихся. — В чом прычина? Мало войск? Плоха тэхника? Руководство? Нэт! Я думаю… прычина прэждэ всэго в отсутствии отвэтствэнности… в паныкерствэ, трусости… Лэни! Разгыльдяйстве! Бежять… всэгда лэгче, чэм сапратывлятся… Отступат, эдва намэтилас опасност. Этому ми можем поучытса… у товарыщя Буденного, у товарьпця Хрющева… у товарыщя Кулыка… Нэ на висотэ оказался и товарыщ Тымошенко…

Сталин помолчал и еще более грозно, сквозь прищуренные веки обводил взглядом всех присутствующих, прицельно останавливаясь на некоторых. Сидящие ежились, опускали глаза. Взгляд Сталина редкий человек мог выдержать без трепета. Таких было, пожалуй, всего трое-четверо: Молотов, Ворошилов, Жуков да еще генштабист, маршал Шапошников.

— Я прыщел к выводу, — продолжал Сталин, — болще отступат, нэ покрыв сэбя позором… нэлзя! Нэльзя болше… отступат… За самоволно оставлэнные позыции тэпер будэт толко одно наказаныэ… Расстрел. Нэмцы уже вовсу используют этот прыем к паныкерам… к трусам… дэзэртырам. И вот мой прыказ… Он роздан всэм… И это… нэ пустая угроза… Враг должен проходыт впэрэд только там, гдэ нэ осталос ны одного… защитныка. Отступат далще… имэя победу под Москвой — позор… Надо помныт… надо уясныт… ми силнэе… фашистов… ми… лучше вооружены… Ми… отстаиваэм свою зэмлю. Народ жьдэт пабэды… И я нэ зря говорыл об этом на торжэственном засэданыи 6 ноябра… Этот год… надо сдэлат годом побэды… У мэна — всо. Эсли нет вопросов, всэ свободны… Остаться должьны товарыщи Жюков, Шапошников, Васылэвский и товарыщ Бэрия.

Когда члены ГКО, словно стараясь опередить друг друга, вытеснились из кабинета, даже на затылках их, таких разных: седых, плешивых, сохраняющих с проседью еще естественного цвета волосы (их было совсем мало!), — виднелось: «Пронеси, господи! Скорей отсюда… Скорей!» — Сталин встал из-за стола и прошелся вдоль опустелого длинного центрального стола заседаний, где, как бы ненужная, лежала большая фронтовая карта. Но у стола Сталин не задержался, а прошел к окну, сдвинул портьеру и зачем-то долго всматривался в затемненную Москву, в весеннее пасмурное небо над ней и белесоватые облака, идущие по черно-серому фону неба с запада на восток… Волосы у Сталина уже не топорщились, в правой опущенной руке была зажата потухшая трубка, а начавшая горбиться спина этого человека напоминала смотревшим на нее о том, что Сталин стар, может быть, немощен или болен и скрывает эту свою болезнь и немощь, перемогается силой воли… Так длилось минуты три. И молчание означало, что Сталин собирается с мыслями, чтобы сказать нечто особенно важное. Внезапно повернувшись, Сталин сделал шаг к Берии и глухо сказал:

— Ващя развэдка… прэподнэсла нам сплошную дезу… Нэмци… нэ будут наступат на Москву. Ви информыровалы нас… совершенно абсурдно…

Нэ на висотэ… оказалас и ГРУ… — он взглянул на Шапошникова и Василевского и пошел теперь бродить по ковровой красной дорожке… — Наступлэные нэмцев… будэт лэтом и… очэнь сэрезноэ… на Сталинград… И эсли вы (тут он имел в виду очевидно всех присутствующих) эще раз… допуститэ такой просчет… ми будем винуждэны… снымат головы…

В звенящем молчании казалось, что время остановилось. Хотя тишину нарушало карканье ворон, возбужденных, наверное, перезвоном часов на Спасской.

— Так вот, — продолжал Сталин, — главная наща задача сэйчас… Нэмэдлэнно сдэлат всо… чтобы враг нэ смог взят… Сталынград. Ито… нэ связано с моым имэнэм… Ито имээт совсэм другые послэдствыя… И — самыэ далныэ. В случаэ падэния Сталынграда, вихода нэмцев на Кавказ… и за Волгу… ми лыщимся бакынской нэфти, кубанского хлэба, угля, Чэрноморского флота, Крима, вихода на Иран, и тогда (мнэ извэстно) в войну на сторонэ Гэрманыи могут виступит и виступят, очэвыдно, Японыя… и Турция. Вот так… Кромэ того, эсли немцям удастса их план, о чем я толко чьто сказал, осэнью будэт нэизбэжным новый поход на Москву с глубокым охватом эе… с юга… Свэдэния эты нэ визывают сомнэныя…

Сталин остановился и посмотрел на всех сидящих поочередно, как бы пытаясь вникнуть в их мысли, узнать по выражению этих лиц, что они готовы сказать. Лица были разные: Берия хмуро глядел в пол, будто рассматривал свои штиблеты (был в штатском), Жуков со сжатыми губами казался непроницаемым, Василевский, чем-то похожий на молодого Ворошилова, был весь озабоченное внимание, а на больном и нежилом уже лице Шапошникова ничего не отражалось, кроме подавляемой боли, к которой он, крепясь, прислушивался.

— Итак… Я… прощю всэх висказатса по обозначэнной мною… проблэмэ.

Сталин подошел к столу и, открыв коробку, стал набивать стружистым оранжевым «руном» свою английскую трубку. Выглядел вождь плохо: изматывала бессонница, тревожили неудачи в наступлении, а может быть, и чересчур уж горячие ласки Валечки, не всегда посильные для шестидесятилетнего. Шестидесятилетнего. А ему уже шел шестьдесят третий… Сталин не отличался физической силой, но был удивительно вынослив, мог переносить и переносил страшнейшие перегрузки и часто сознательно шел на них, даже в любовных утехах. (Заметим вперед: таким он оставался долго, почти до семидесяти, перенеся и первый инфаркт, и первый инсульт).

Раскурив трубку, он молчал, но тигриные прищуренные глаза его настороженно светились. Первым, очевидно, как член Политбюро заговорил Берия:

— Товарыщь Сталын… (Берия говорил с еще большим, чем обычно, акцентом, глуховатым басом.) Я прызнаю всэ ащибки… маэй развэдкы… Я… даю слово… Болше это нэ повторытса. Агэнтов-дэзынформаторов прыдется правэрыт… Кто пэрэдал явную дэзу — строго накажю… И ви правы… Послэдныэ свэдэныя эст… двыжэныэ на Сталынград, на Ростов… Ви правы… Сталынград надо удэржат лубой цэной. Нэлза врага пустыт… в Сталынград. Всэ дывызыи НКВД будут там заслоном… Поэду лычно.

Он замолчал, сел и опять стал рассматривать шнурки ботинок.

Заговорил поднявшийся было Шапошников.

— Сыдыте, Борыс Мыхайловыч, сыдыте, — сказал Сталин, — сыдытэ… — Он более участливо посмотрел на больного маршала-штабиста: Шапошников доживал последние месяцы, и Сталин знал об этом: диагноз врачей был ему известен.

— Я полагаю, Иосиф Виссарионович… Я полагаю, ошибку допустил и Генеральный штаб, и я… лично… Мы, даже без информаторов, считали, что немцы снова двинутся всеми силами на Москву с Вяземского выступа… Иначе зачем они его так бешено отстаивали. Выступ, несомненно, — плацдарм для нового удара по Москве, и я бы все-таки не ослаблял здесь оборону. Хотя… раз вы имеете другие данные… Готов нести любые наказания… Любые… — Шапошников замолчал, но Сталин не обратил внимания на эту паузу, а маршал, подняв склоненную голову с аккуратным, но уже смертельно редеющим пробором, продолжил: — Война всегда многовариантна. И суть командования, задача Генштаба в особенности, просчитывать все возможные и даже невозможные варианты. То, что немцы двинут главные силы на юг, как раз такой вариант. Это… почерк Гитлера как главнокомандующего. Вспомним, как в августе прошлого года он снял две танковые группы с наступления на Москву… в результате мы потеряли Киев. Но… — Шапошников попытался улыбнуться, — сумели замедлить их наступление и отстоять Москву. — Шапошников поморщился, преодолевая приступ боли, справился с ним и продолжил: — Да… Вы правы… Мы только что получили от внешней разведки сообщение: немцы направляют на Сталинград свежие мощнейшие войска. 4-ю танковую и 6-ю ударную армии. Это армии, которые фактически разгромили Францию. Это страшный кулак…

Гитлер держал его за пазухой на случай неожиданного удара — опять же по Москве. Но… Очевидно, перепланировал. Это стиль Гитлера. Неожиданность. И дезы, возможно, не было. Никакой. Гитлер принял решение внезапно, на совещаниях высшего командования в Полтаве и Виннице. Мы даже знаем, что он сказал: «Шестая армия — это такая сила, с которой можно штурмовать небо!» Армией командует опытный генерал. Бывший генерал-квартирмейстер Паулюс… А сюда, возможно, прибудет фельдмаршал Клюге. Клюге, насколько я знаю немецкий, значит «умный», а вот Паулюс — это, по-нашему, Павлов… — Шапошников попытался мрачно ухмыльнуться. — Мне известно, что на Сталинград собираются нацелить два воздушных флота. Сила эта очень… серьезная, других флотов у Гитлера нет. Войска хорошо оснащены, воевать умеют. Не потрепаны в боях. Им будут приданы две дивизии СС. Вывод: на Сталинградском направлении надо срочно создавать новую группировку войск. Новую группу армий. Ибо снимать дивизии с Вязьмы опасно. Удержать же Сталинград можно, только немедленно отправив туда все резервы Ставки. Все…

Шапошников достал платок и стал вытирать облитое потом лицо.

— Товарыщь Жюков? — произнес Сталин.

Жуков поднялся так, как обычно он поднимался на всех совещаниях, хмуроватый, всезнающий, толковый, подбородок с ямочкой, — непререкаем, надежен — знает больше, чем все.

— Считаю: все сказанное здесь верно. Думаю, на обозначенном товарищем Сталиным направлении надо усилить разведку, особенно воздушное наблюдение. Сюда же надо бросить как можно больше бомбардировочной авиации, танковые соединения — само собой. Кроме того, необходимо сразу за Сталинградом создавать Резервный фронт.

— Ви полагаэтэ… чьто Сталынград прыдется сдат? Как Кыев? — уже раздраженно прервал Сталин, прицельно приглядываясь к генералу армии. (Сталин до сих пор не мог простить себе, что, когда Киев пал, армии Кирпоноса не удалось отвести, и его, Сталина, будут вечно упрекать в ошибке. Какая ошибка? Если он, Сталин, приказал сопротивляться до последнего, не сдавать столицу Украины, а Кирпонос вместо этого предпочел застрелиться, и армии, лишенные управления, деморализованные, предпочли сдаться в плен, потеряли боеспособность. Ибо войско, лишенное командования, из хорошего, храброго, умного превращается в мечущуюся, паникующую орду. Бытует мнение: воюет солдат, а командир как бы иной раз помеха. Это мнение тех, кто не воевал. Все взаимосвязано: командир силен солдатами, солдаты — командиром. Этого-то и не было под Киевом. А Кирпоносу, стремительно возведенному в генерал-полковники, самое-самое — командовать бы полком, а выше… дивизию не стоило бы давать…) Все это Сталин мгновенно прокрутил в памяти. И на Жукова упал тот взгляд, которым Сталин словно в самом деле мог испепелить противника.

Но генерал Жуков выдержал этот взгляд, парировав его, и ответил еще более сурово:

— Я не собираюсь сдавать Сталинград. Но предосторожность никогда не бывает лишней. — Он замолчал и сел.

— Товарыщь… Васылэевский…

— Товарищ Сталин… Город, носящий ваше имя, сдать — преступление. Направьте меня командующим на любой участок. Я беру ответственность на себя.