Иосиф Грозный<br />(Историко-художественное исследование): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Повторюсь, возможно… Эта женщина-девушка осталась с вождем до конца его дней. Не жена… и, пожалуй, даже не любовница в том смысле, в каком это обычно понимается. Любовницы были-бывали у Сталина: актрисы, балерины, певички, но ни одна из них не была с ним долго, не завладела и, пожалуй, не могла бы завладеть его душой, слишком уж очерствленной и долгой жизнью, и борьбой с людьми, и презрением к ним, в том числе и к актрисам, душой, где годами копилась горькая копоть недоверия и всезнания, отягченного его властью и подозрительностью.

Такие женщины бывают (редко-редко!) у очень могущественных или гениальных людей. Не жена. Не любовница. Не прислуга. И — не рабыня. А из тех, тоже очень редких женщин, синоним которым только слова «живое счастье» или «чудо». А чудо и счастье, совмещаясь в одно, и могут быть только беззаветно преданной красавицей… Преданной красавицей?

Ночью, гладя ее волосы, ее пышно-нежное молочное тело, уходя в его запах — смесь вербы, черемухи, полевых трав и, быть может, самой русской земли, он думал, что вот почти ясна его обязательная победа. ПОБЕДА ОБЯЗАТЕЛЬНО БУДЕТ! Будет! И он никуда не уедет из Москвы и с этой дачи! Жесткая рука гладила округлую, припухлую как бы талию, нашла резинку рейтуз, но не двинулась дальше. Он почувствовал горячие мягкие губы на своем лице и, совсем как мальчик к матери, приткнулся к ней и тотчас же каменно заснул, успокоенный, уставший и не ждавший даже ни ее дальнейших ласк, ни ее поцелуев. Странно, и она тотчас же уснула, измаянная тревогой этих дней и ожидания его и его близости, благодарная ему. Валечка… Медсестра… «Подавальщица».

Они спали, и оба согласно храпели. Он сильно и страшно, она тихо, по-женски и удовлетворенно. Спали, не слыша, как вдалеке опять стукали зенитки, взвывали сирены и самолетный гул то накатывал ближе, то отходил, оттягивался и вроде бы замолкал. Спали.

И не забудем, что если посмотреть на них без обозначения власти, возрастов, положения, это были просто обыкновенные уставшие, измаявшиеся люди.

На другой день в Кунцево приехали собранные Поскребышевым члены Политбюро, все, кроме Молотова, который со своей «жемчужиной» убрался из Москвы далеко, дальше всех. Вечерело. Шел снег с дождем. И потому молчала зенитная артиллерия. Была нелетная погода. Но гул фронта с порывами ветра доносило и сюда. Все собравшиеся были растерянны, подавлены. Особенно волновался маленький белобрысый Хрущев, похожий на сельского парнишку-колхозника. Самый молодой и самый невзрачный из членов Политбюро. «Никита-плясун» — так звал его в веселую минуту вождь. И еще Хрущев отличался от всех странной прожорливостью. На обедах и ужинах ему ставили едва ли не по две порции! И это знала радушная Валечка, всегда кормившая членов Политбюро.

В большой столовой Сталин ходил по ковровой дорожке, курил и молчал, как бы выжидал, кто начнет высказываться. Но не было Молотова, обычно открывавшего такие совещания. Молчали. Кто-то пил водку. Кто-то хмурился. Кто-то делал вид: вроде ничего не случилось, все в порядке.

— Ну чьто же… — сказал Сталин. — Никто нэ собыраэтся говорыт… Тогда скажю я… Нужьно — и нэмэдлэнно! — восстановыт порядок в столицэ и… на дорогах! Нужно… и нэмэдлэнно… взят под охрану мылиции… НКВД… всэ магазины. Всэ пункты питаныя. Всэ вокзалы… срэдства связи… Всэ выды транспорта… Нужьно объявит Москву на осадном положеныи… А это значыт… самый жесткий порадок… Расстрэл на мэстэ прэступлэныя… Воров… грабытэлэй… Арэст паныкэров и всакой подобной сволачы. Нужно органызованно отправить в тыл, на Урал, дэтэй тэх родитэлэй, кто этого пожелает. Ми уже отправылы саркофаг с телом Лэнина в Тумэнь. Но об этом нэ знаэт ныкто. Караул у Мавзолэя остается, как всэгда… Москва с завтрашнего дня оснащаэтся дополнытельной истрэбитэльной авыацией. Зэнитная артыллерэя будэт довэдэна до тисачи орудый. Прычем на внэщнэм обводэ Москвы зэнитчикам будут даны снаряды для стрэльбыв… по танкам. Аэростаты в цэнтре эще дополним пущкамы. Всуду должен быт лозунг: «Москва — крэпост! Ни шагу назад!» Ми рассмотрэли всэ возможьные варыанты народного ополчэния… Москву ми нэ собыраэмса сдават… И — нэ сдадым! А сэйчас ви услышитэ слово самых простых москвычей.

Сталин приказал дежурному вызвать Валентину Истрину и, когда она появилась в столовой, спросил ее в упор:

— Валэнтына Васыльевна… Ви сабыраэтэс эвакуироваться… из Москвы?

Сталин смотрел с тем прищуром, какой не предвещал ничего доброго, но и как бы не ограничивал Истрину в ответе.

— Товарищ Сталин, Москва — это наш родной дом… А дом надо защищать! — пунцово вспыхнув, неожиданно бойко ответила она.

— Спасыбо… Идытэ, Валэчка, пуст подают ужин… А ми эще побэсэдуэм.

И когда она вышла, добавил:

— Ну вот. Ви слышали голос простых москвичей? МОСКВУ НАДО ЗАЩИЩАТ! И этому должьна быт посвящена вса наша жизн! Всо! Я остаюс здесь. И это я… торжественно… заявляю. Я буду здэс… до побэды. Но я не дэржю ныкого… кто хочет спасат свою жизн…

— Но немцы могут ворваться в Москву… Окружить, — скороговоркой пробормотал Хрущев.

Сталин внимательно посмотрел на него, приостановился, а потом, не теряя размеренного шага, подошел к нему, подхватил под руки и молча повел к двери. Выставив его за дверь, Сталин вернулся к хождению по столовой.

На другой день, когда сотни тысяч москвичей (больше всего женщины, старики и подростки) копали под летящим снегом противотанковые рвы, когда на веревках втягивали на крыши зенитки и бесполезные, в общем, пулеметы, когда вооруженные даже охотничьими ружьями и мелкокалиберками, еще никак не обмундированные отряды ополченцев шли к сборным пунктам у военкоматов и застав, патрули НКВД уже заняли все мосты, тоннели, переезды и перекрестки больших улиц, а совсем устарелые, словно вытащенные из музеев, двухбашенные танки встали на обводах Можайского шоссе.

В небе не стихал гул то ли наших, то ли фашистских самолетов. Но бомбежек не было: бомбить не давала погода с усиливающимся снегом. Сталин с Берия, Щербаковым, Маленковым и генералом Артемьевым то и дело появлялся на улицах, входил в магазины, останавливался на площадях, окруженный охраной и радостно глазевшими, перепуганно-озадаченными москвичами и москвичками. Приветствовал их. И приветствовали его. Почти постоянно слышались крики: «Товарищ Сталин! Когда же будет победа? Когда погоним немцев? Когда наступление?»

— Всо, всо будет! И наступлэние… и побэда…

Это я обещаю. Будэт! А пока — сражяэмса… И помнытэ… Я здесь. Я с вамы. И ныкуда нэ уеду из Москвы!

Кто-то кричал «Ура!». Кидали шапки. Восторженно глазели. Шел снег… А Сталин, в фуражке, в шинели, садился в машину и ехал дальше. В эти дни (и ночами!) его видели всюду. Среди москвичей и москвичек. У ополченцев. На двух оборонных заводах. По шоссе на Владимир, на Можайск и Рязань.

СТАЛИН БЫЛ ЗДЕСЬ. Сталина видела Москва. Слова Сталина передавались из уст в уста. И оборона быстро крепла. В Москве полностью прекратилась паника.

Политбюро заседало ежедневно, а иногда собирались по нескольку раз. Полным ходом шло строительство подземного города под Кремлем. Метро превращалось в гигантское бомбоубежище. На станции «Кировская», самой глубокой и надежной, разместился оперативный отдел Генштаба, временно эвакуированного в Арзамас, но вскоре возвратившегося в Москву. На станции «Маяковская» что-то строили, и поезда, не останавливаясь, шли дальше.

Октябрьскими черными ночами затемненная Москва лежала во мгле, освещаемая лишь краткими вспышками зениток. Да нездешние словно лучи прожекторов щупали снеговые тучи и звезды в их разрывах. Иногда прожекторы сходились в пучок, и тогда в их лучах вспыхивал серебряный самолетик. Взвывали тотчас сирены воздушной тревоги, и тотчас возникал как бы странный собачий лай: гав-гав-гав… гав-гав-гав… Били зенитки среднего пояса обороны. Самолет скрывался, не то сбитый, не то потерянный лучами. И ни у кого не было уверенности: чей это самолет? Однако оборона с воздуха крепла. И фашисты все реже прорывались в центр. Люди — везде люди… Летчики сбрасывали бомбовый груз на окраины, уклонялись от целей. Только отчаянные асы Рихтгоффена прорывались сквозь зенитный заслон к Кремлю. В него попало несколько бомб. Одна пробила потолок Большого театра. Несколько упало на Манежной у гостиницы «Москва», где жили эвакуированные из своих квартир большие писатели и артисты! И где было самое лучшее бомбоубежище с выходом в метро.

Вся страна в те пасмурные осенние дни обсуждала подвиг летчика Виктора Талалихина, таранившего фашистский самолет и явившего за собой целую плеяду последователей. Герои войны! Чаще всего это были безвестные люди, погибавшие, но не сдававшиеся в плен, бросавшиеся под танки. И — никто их не знал и не славил, но отдельные имена вдруг становились известны всем, как, например, имя капитана Гастелло, летчика, направившего подбитый самолет на колонну фашистских танков. Гастелло славили как героя-одиночку, но мало кто знал (а точнее — почти никто), что самолетом Гастелло был бомбардировщик, а не истребитель и что вместе с Гастелло погиб весь экипаж. Славили повешенную немцами Зою Космодемьянскую, «партизанку»-факельщицу, поджигавшую «по приказу партии» избы крестьян, чтобы не достались врагу.

Да, много было в те дни странных и «вечерних» жертв, следствий жестокой сталинской руки, а подчас и бессмысленных, но жестоких «приказов отчаяния». Армия только в боях училась сопротивляться, да еще учил ее сопротивляться страх. Куда побежишь, если сзади ждут свои пулеметы? Как сдашься в плен, если семью за это «на Соловки»? Вынужденная жестокость. Вынужденная. Вынужденная неспособностью армии воевать. Как там ни лги, как ни прикидывай, не любили славяне воевать и вечно вынужденно лишь брались за мечи. Такая уж нация, видно. Но… Вынужденная воевать, прижатая врагом, пожалуй, самая страшная она бывает в гневе! И под Москвой орда захватчиков в конце концов вынудила славян показать это свое качество.

А вынужденные подчиняться воле Сталина члены Политбюро тем не менее были близки к панике. Каждый знал: в случае падения Москвы пощады не будет. А плен? Себя они давно обезопасили. Вывезли семьи, детей, родичей в Куйбышев (там же была, кстати, и дочь Сталина!). И, вероятно, соратники бросили бы Москву, если бы ее покинул Сталин. Четыре спецпоезда по приказу Берии стояли в Рогожско-Симоновском тупике, замаскированные и охраняемые пограничниками 13-го спецпогранотряда. Это был резерв. И четыре двухмоторных «Дугласа», также замаскированные, прятались там, где сейчас находится здание Московского аэровокзала (тогда центральный аэродром имени Чкалова). В одном «Дугласе» бессменно дежурил пилот Сталина, полковник Грачев. Замечу, кстати, некстати ли, что Сталин на самолете летал лишь два раза в жизни. На конференцию в Тегеран в 1943 году.

Спецпоезд же для Сталина был подготовлен отдельно и стоял среди путей и составов громадного лесодровяного склада за Крестьянской заставой, находился он не в ведении Берии, а под охраной личной сталинской «гвардии» генерала Власика. Поезд проходил по ведомству Кагановича.

Сталин же, по рассказам его личной охраны, даже не знал, где находится этот поезд, и озаботился об этом лишь тогда, когда хватился нужных ему личных вещей: теплых сапог, валенок и новой зимней шинели. Вещи эти заботливо вывезли из Семеновского и Кунцево, а Сталина не предупредили об этом. Я уже упоминал о том, что вождь, подобно многим истинным невропатам, не любил новых вещей, но был болезненно привязан к вещам старым, привычным, будь то хоть желтая зубная щетка, карандаш, коробка от папирос. Однажды он приказал Поскребышеву отобрать такую пустую коробку у взявшего ее на личном приеме «на память» какого-то знаменитого артиста. Хватившись в первую очередь сапог и валенок, Сталин спросил, где они. Комендант Семеновского Соловов ответил: