Иосиф Грозный<br />(Историко-художественное исследование): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава первая

«И ВОЗЛЮБИ БЛИЖНЕГО СВОЕГО…»

Сталин проснулся поздно — так просыпался всегда, когда Надя накануне ночью его хорошенько «полюбила». Он так и говорил, когда был в настроении и ждал от жены близости, хотел ее: «Палубы мэня!»

С годами, однако, их жизнь в этом «палубы» становилась все более пресной, прерывистой, перемежаемой полосами взаимного непонимания и тяжелого, тяжелеющего отчуждения. Прежде всего это было (так он считал) из-за самой Надежды. Двадцати два года разницы в возрасте, малозаметные сперва, становились веской причиной их разлада. Надя, восторженная гимназистка с легким и упрямым и вспыльчивым характером, сильно тяготилась теперь стареющим и неряшливым, даже в облике, мужем, его некрасивым, густо веснушчатым на плечах, груди и руках, нескладным телом, сохнувшей все более левой рукой, сутулостью, запахом табака и гнилых зубов, которые Сталин уже с двадцатых годов, став генсеком, категорически отказывался лечить. Дантистов более, чем всех других врачей, он боялся, прекрасно зная, что через эту подлую медицину куда как просто разделаться с кем угодно, а с ним особенно. Кто-кто — вождь много знал о медицинских исходах в «кремлевках».

И жена мало-помалу стала избегать регулярной близости, а он по-прежнему весьма нереально оценивал свои мужские достоинства (главное заблуждение всех, находящихся на высоких постах). Надя, Надежда, Татька — как пренебрежительно-ласкательно звал он ее в обиходе и в письмах к ней — менялась стремительно, и вот уже месяцами жили они, получужие друг другу, не думая, правда, о разводе (в те годы при всей легкости разводов они категорически не рекомендовались «вождям», тем более Сталину). И, погруженный в дела, заваленный ими, что называется, по уже лысеющую макушку, Сталин еще на что-то надеялся, жена привлекала его, тянула, хотя бы воспоминаниями о той пышной девочке-гимназистке, какой в свое время она досталась ему, уже битому, умудренному жизнью, пренебрежительно, чтоб не сказать с презрением, пропустившему через свою постель немалое число разных, а в чем-то весьма одинаковых «баб». Надеялся… Но законно подчас и грубо раздражался на все эти ее уже постоянные: «Нет… Нет… Сегодня не могу… Голова болит…»

Фыркал: «Апят нэ магу… Нэ могу! Когда женьщина говарыт: «Нэ могу!» — это значит она может… но… нэ хочэт! Так? Что малчышь? И — голова… Когда у женыцины нычего нэ болит, у нэе всэгда «болыт голова»!»

И уходил, раздраженный, спать в кабинет или в свою спальню. Спальни в той, второй уже, кремлевской квартире у них были раздельные. Раздельные спальни, раздельные кровати — первый и грозный признак супружеского разобщения.

Но на дачах, особенно на юге, в Сочи, в Гаграх, когда жили-отдыхали вместе, Надя оттаивала, и жизнь с ней словно возвращалась в прежнее, давнее… Может, способствовали тому благодатный кавказский климат, воздух, солнце, природа, фрукты, еще что-то, чем и славен этот юг, куда так стремятся отдыхать, загорать, купаться в этом Черном, и не без тайной надежды все, пожалуй, все, кто едет туда любить и… блудить… на то он и юг.

Лежа на спине, Сталин слушал, как равномерно насвистывают в парке, выводят свою минорную, иволговую трель черные дрозды, как урчат многочисленные тут горлицы. Он повернул голову и увидел, что жена тоже не спит. На кавказских дачах, и в Мухалатке, в Ливадии, у них были и общие спальни, но с разными кроватями. Надежда лежала совсем близко и, повернув к нему горбоносое, «луноликое» лицо, в котором он находил много восточного и такого нужного ему, смотрела влажно и призывно. Глаза ее масленисто мерцали… Надя больше походила на своего отца, Сергея Яковлевича, несомненно, происходившего от каких-то выкрестов, о чем говорила и ее искусственно-церковная фамилия — Аллилуева, которую она строптиво не сменила ни на Джугашвили, ни на Сталину! Мать, Ольгу Евгеньевну, женщину непонятной восточной складки, необузданную в желаниях, вздорную и, как гласили тихие семейные предания, ненасытную в любовных ласках, она напоминала лишь темпераментом. Сколько рогов износил кроткий Сергей Яковлевич, не знал он и сам. Но в варианте Надежда — Сталин роль Сергея Яковлевича доставалась частенько Наде. Сталин после победы над Троцким прочно уверовал в себя и уже довольно часто стал нарушать семейные заповеди, хотя постоянных любовниц, на которых Надежда могла бы обрушиться всей силой властной жены, у него вроде бы не усматривалось. Она их не знала. Но через жену Молотова, самую пронырливую из кремлевских жен и все время лезущую к ней в подруги, доходили до нее слухи о гулянках-пирушках мужа с Авелем Енукидзе, куда вход ей был запрещен и где обслуживали (стало известно впоследствии) веселящихся вождей пригожие голые официантки в передничках. Авель Енукидзе был другом их дома, она знала о его ненасытной похотливости и как-то случаем подслушала его рассказ о новой «подруге», о ее необыкновенных грудях и шелковых панталонах… После этого Надежда перестала дарить Авелю свои улыбки. А отчуждение к мужу сделалось еще более острым.

Да, она прекрасно знала и Авеля, и Сталина. Знала все их (а его особенно!) привычки и прихоти. Знала, что вот и сейчас он (даже после вчерашнего!) немедленно захочет ее, стоит ей только как бы невзначай выставить из-под шелкового голубого одеяла свою полную, смугловато-белую и даже с некоторой рыхлостью уже от полноты, но не потерявшую соблазнительности, круглую в колене ногу, охваченную тугой резинкой рейтуз — так он любил, — и он опять потянет ее к себе на полуторную широкую постель и будет ненасытно, как зверь, целовать и колоть лицо грубыми, потерявшими прежнюю шелковистость усами… А справившись, сопя и отдуваясь, шлепнув ее напоследок, скажет обязательно: «Ну… всо… Ти нэнасытная… женьшина…»

Он любил называть ее так: «Ти!.. Женьшина…»

И это «жен» — произносил как-то особенно мягко, а «шина» — довольно пренебрежительно. В этом был он весь…

Сталин представил эту сцену прежде, чем она свершилась. И точно все было так. И холеная восточная рука… И томный, зовущий армянский взгляд. И оправленная щелкнувшая резинка…

Все было так, как он любил и хотел. Но… Как редко это теперь было… Как редко. В иные годы они и на отдых ездили порознь.

В этот последний год (оба они не знали, что последний) размолвки следовали одна за другой. Неделями Сталин молчал. Неделями молчала она. Страдали дети. Особенно восприимчивая глазастая Светланка (Сетанка!). Страдал и Василий (Васька), нервный и вздорный, обделенный и отцовой, и материнской лаской. Оба родителя не умели воспитывать детей. Дети росли на попечении чужих людей: нянек, кухарок, охранников, шоферов. Страшная кара, какую несли многие семьи тогдашних революционеров-«большевиков», вечно занятых своими революционными делами, интригами, страхами, службой, мечтами взлететь выше и страхами угодить в подвалы ГПУ. Революция тем и ужасна, что делает жертвами всех — и поверженных, и сановников. А дети революции, вырастая, чванные и не приспособленные к трудовой жизни, спивались, стрелялись, уходили в блуд, болели, становились невротиками-инвалидами. Покончил с собой сын Калинина, стрелялся Яков Джугашвили, сгнивали в лагерях и ссылках отверженные.

Революция всегда несет кару за сотворенное насилие, за кровь, за сломанные жизни, растерзанные семьи. Революция, как черная плесень, губит все радостное, живое и здоровое.

Об этом никогда не думали ее вызывавшие и заклинавшие. «Пусть сильнее грянет буря!» Ее творцы и певцы! Вспомните их судьбу! Робеспьеров… Дантонов… Маратов… Самого Антихриста… Троцкого… А дальше — не перечисляю.

Надежда была послушной женой совсем недолго — пока ходила беременной и кормила дитя. В Наркомнаце у мужа она не задержалась, недолго работала и помощником делопроизводителя в секретариате у Ленина, а точнее — у Фотиевой. Донельзя капризный Антихрист бывал вечно недоволен, угодить ему было, кажется, невозможно. Не ужилась в секретариате и Надежда. Довольно скоро она уволилась. Сталин был потрясен. Через нее и Фотиеву он хотел знать как можно больше о закрытой от всех жизни Антихриста. Как давно это было! Целое десятилетие прошло…

…А пока Надежда плескалась в ванной. Шумела вода. Пахло какими-то пряными восточными духами. Она любила благоухать, а он любил эту ее прихоть не слишком и всегда раздражался, когда обонял жену чересчур надушенной. Но в ванне… пусть…

Сталин курил, стоя у неширокого окна спальни, и глядел на круто спускающийся к морю лесной склон и парк. Парк был зеленый. Горы — мглисто-синие. Кипарисы почти черные. Их красиво оттеняла серо-голубая хвоя горных елей. За ближними к даче кустами лавров, жасминов и глянцевых магнолий Сталин заметил неподвижную фигуру охранника. Заметил и подумал, что надо сказать: пусть уберут с виду. Противно. Опять внятно ощутил себя охраняемым, несвободным. В сущности, так он и жил чуть не с раннего детства: училище, семинария, тюрьмы, ссылки, пересылки, побеги, розыски и опять охрана, охрана, охрана…

Заслышав мокрые шлепающие шаги, обернулся. Встретился взглядом с Надеждой. Была она в голубом расстегнутом халате, голубой сорочке, влажная, тугая, начинающая грузнеть. Но он любил ее именно такую, круглую и пахнущую водой и мылом. Приобняв, он улыбался ей, гладил ее, и ничто в нем не напоминало того Сталина, каким он мог стать мгновенно, как, впрочем, мгновенно отчужденной и холодной могла стать и она. Два сапога — пара, с той разницей, что он был всесильным и всевластным вождем — она всего лишь его женой, супругой… Но… Жены вождей, особенно еврейки, хлебом не корми, любят повелевать, крутить мужьями — все эти Эсфири, Сусанны, Далилы… Так уж повелось в Кремле: у каждого вождя своя повелительница. Крупская у Старика, Жемчужина (Перл) у Молотова, Екатерина Давыдовна у Ворошилова, Дора Хазан у Андреева, Ашхен у Микояна и дальше, дальше. Вся власть на поверку оказывалась как бы у этих жестоких женщин. Такой ЖЕНЩИНОЙ-ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦЕЙ, командующей самим Сталиным, и хотела быть Надежда Аллилуева. Все повадки матери, Ольги Евгеньевны, усугублялись здесь ее положением в Кремле. Вспоминается «Сказка о рыбаке и рыбке». С той разницей, что Сталин не был забитым стариком и лишь до поры терпел гневливые выходки супруги. В гневе он и сам был необуздан. Надежда знала это. И подчас боялась. Муж мог послать матом, дать пощечину и, бывало, пнуть сапогом. Она же в гневе — вся Ольга Евгеньевна — исступленно дикая, крикливая, могла наговорить все и вся, швырнуть чашками, тарелками и, хлопнув дверью, исчезнуть, уйти, всегда захватив с собой хнычущего, недоумевающего, кривящегося Ваську, а позднее — плачущую Светланку. Так, бывало, выйдя из Кремля, они бродили по кривым, запутанным улицам, уходили в Замоскворечье, но всюду за ними уныло плелись и ехали на машинах удрученные охранники. От них некуда было деться. И она уходила в молчание. А однажды решительно отправилась на Ленинградский вокзал и с детьми укатила к родителям. Ссору улаживали Киров и Бухарин. Надежда вернулась. На время притихла. Но ничего не изменилось в их отношениях. Они становились суше, хуже, холоднее. Надежда ушла на работу в журнал к Бухарину. «Сэкрэтаршей у Бухарчика стала! Или уже любовницей?» — Сталин откровенно издевался.

— Иосиф! Давай разойдемся! Я не могу больше так жить! Как враги…

— Хочэщь стат жэной этого прохиндэя?

К Бухарину он не то чтобы ревновал, но относился, как только мог именно Сталин, дружески-неприязненно. Может быть такое? Может. Бухарин слыл «другом дома», Бухарин жил в Зубалово. Бухарин все время пел дифирамбы Надежде, Ане (ее сестре), даже Ольге Евгеньевне. Вообще был таким: льстивый, ласковый, льющийся маслом — перевертыш. Иногда Сталин думал: случись, убьют, и тогда в вожди непременно полезет этот ласковый вьюн. Он и женится на вдове, сможет — ради этого. Скорей всего, вождь преувеличивал привязанность Николая Ивановича Бухарина, Бухарчика — так именовал его в глаза и за глаза — к Наде, но как человек болезненно мнительный не исключал и такой возможности.

А податливая на ласку Надежда явно дарила Бухарчика своим вниманием и в спорах по политическим событиям, постоянно вспыхивающим в семьях тогдашних большевиков, становилась на его сторону. И это обстоятельство еще больше сердило Сталина. И однажды, застав Бухарчика и Надю гуляющими по зубаловскому саду и о чем-то согласно беседующими, Сталин бесшумно подкрался к ним и, схватив Бухарина за плечи, полушутя-полугрозя крикнул:

— Убью!

О, как часто в жизни реальной даже шутливое, сгоряча брошенное обвинение и обещание сбывается.

Но мы отвлеклись от спора меж супругами.

— Чьто жэ… ти… Оставышь дэтэй… Ти — кукушка? Нэт? Ти… Ти просто ненаситная блядь! Вот кто ти! И я нэ развод тэбэ могу дат… А ссылку туда… Гидэ я был… Поняла?