Византийская цивилизация: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

День — единица рабочего времени в Византии — начинался утром, а не вечером, как у евреев, или в полночь, как у римлян. Как и в Риме, день был разделен на четыре времени суток, размеры которых зависели от времени года, — третий час, шестой час, девятый час, последний час, соответствующие церковным службам и получившие с V в. название отмечаемого ими часа. Первый час — от восхода солнца, третий час — середина утра, шестой час — середина дня, девятый час посредине полудня, вечерня — час перед заходом солнца, время после ужина (или повечерие) — время после захода солнца. Эти часы отмечались ударами колотушки по большому или маленькому симандру (или xylon, «дерево») деталью из орехового дерева, подвешенной к ветке дерева или стене около церкви или монастыря. Начиная с IX в. время определяли по ударам колокола. Каждый час повторялись удары маленького или большого симандра, во время важных праздников — колокола. «Если петух не поет, — гласит византийская пословица, — мы не знаем, какой час», а слышим только час подъема, так как жители городов, во всяком случае, могли посмотреть на каменные солнечные часы, а некоторые из них в X в. имели клепсидры из более или менее дорогих металлов. Говорят также о существовании настенных часов во дворце, смешном маятнике на ипподроме и больших подвижных часах храма Святой Софии, которые каждый час показывали новую фигурку. Я думаю, это все было редкостью, и народ следил за движением солнца по тени домов.

В центре социальных отношений в Византии, как и везде, находятся понятия труда и заработной платы, выигрыша и выгоды, отдыха. Конечно же, они были противоречивы. Человек создан Богом, чтобы работать, и работа является единственным источником благ и богатства, чтобы стать чемпионом, атлет должен победить на арене, и только после битвы солдат заслуживает свою часть добычи. Язык Евангелия, развитый отцами церкви в IV в., без изменений прошел через всю византийскую эпоху. Работник заслуживает заработную плату за проделанную работу, даже если она предложена бедным человеком, родственником или иностранцем. Иоанн Дамаскин в VIII в. настаивает, повторяя слова из Левита (19:3): «Заработная плата работника не должна дожидаться следующего утра». Однако есть нечестивцы, которые заставляют работать людей, неспособных себя защитить, не давая им ни пищи, ни денег. Бесконечно повторяется правило апостола Павла: «Заработная плата должна рассматриваться работником не как милость, а как обязанность» (Поел, к Римлянам 4:4). Единственно правильной формой работы является найм. Барщина втайне осуждается. Существовала концепция сохранения целостности аграрного мира при экономическом подъеме. Доход от использования земель, как и от сдачи в аренду или платы за найм собственности, считался честным, если он был в рамках, установленных законом, а не прибылью от использования труда чужаков или коммерческих спекуляций. «Торговец с трудом может избегнуть греха» (Екклезиаст XXVI, 29) из-за опасностей, присущих его профессии: он обвешивает и обманывает, он извлекает выгоду от голода, вызванного засухой, спекулируя зерном, покупает все, что ему нужно, за порченные деньги, так как он профессионал в этом деле. Он может дать в долг деньги тому, кто находится в трудном положении, но извлечет выгоду для себя, попросив ценный залог. У него можно занимать, но только в случае крайней нужды, так как, делая это, продают свою свободу и свободу своих детей, оставляя им долги. Но можно рассчитывать и на честность давшего в долг, ибо он несет ответственность перед Богом. Таким образом, ростовщичество было строжайше запрещено до середины IX в., когда была узаконена денежная торговля: ее моральное порицание уменьшилось, но добавились сомнения по поводу операций займа. Признавая единственно законной торговлю избыточным продуктом ремесленников или земледельцев, византийская мораль осуждала перепродажу и любую оптовую торговлю, цель которой только извлечение прибыли. Рассказывают, что в XII в. население Константинополя пожаловалось администрации на то, что мелкие торговцы рыбой, покупавшие ее у рыбаков по цене 1 бронзовый фолл за дюжину, перепродавали ее по цене 1 фолл за десяток и что продавцы фруктов делают то же самое, при этом, замечает некий образованный человек, они не принимают во внимание вознаграждение за усилие торговцев, приносящих товар на рынок на своих спинах. Признавалось, что эти усилия приносили доход, так как речь шла о прибыли в 16,66 на 100 единиц товара — пик расценок государства, например, по отношению к судовладельцам в начале IX в., которые занимали у него деньги, и пределом прибыли, дозволенной в следующем веке лавочникам столицы. Любое усилие ремесленника увеличить свою прибыль строго наказывалось, император Феофил даже приказал сжечь торговое судно, принадлежащее его жене. Такова была ситуация в первой половине IX в.; позднее торговцы начали обогащаться, и даже многие представители знатных семейств заработали состояние «неподобающими» для них способами.

Радость отдыха связана для законодателя с домашним отдыхом, который обязателен для всех, в том числе для рабов и наемных работников, так как это день Бога. Те, кто почитает Бога, ждут воскресенья, чтобы пойти в церковь, те, кто относится к религии не серьезно, также ждут этого дня, чтобы предаться любимым развлечениям. Главная улица каждого города в этот день заполнена игроками на кифарах, певцами, окруженными танцующими и хлопающими зрителями, другие люди играют в кости или jacquet, сидя на земле, — в азартные игры, которые запрещены церковью, но в которые играют даже клирики и монахи. «Глашатай призывает на службу, все нехотя реагируют на это, — говорит Евсевий Кесарийский в IV в., — на звуки же кифары или флейты все бросаются, будто у них выросли крылья». Любили смотреть на танцоров, которые во время танца встряхивали непокрытой головой с длинными волосами. В некоторых городах круглосуточно выступали колдупы, жонглеры, канатоходцы, акробаты, музыканты и певцы, ученые обезьяны и собаки, танцующие медведи, прирученные змеи, представляемые странствующими цыганами, увечные и убогие — гиганты, карлики или сиамские близнецы, вызывающие большой интерес, так как им приписывали возможность творить чудеса, особенно привлекали иллюзионисты, которые за одно мгновение опустошали лавки торговцев и ремесленников. Толпу притягивали в центр города некоторые исключительные события, какими бы упизительными они ни были, например казнь предателя или преступника, чудовищно искалеченного и обезображенного, или торжественными — триумфальные или сановные шествия офицеров, солдат, они шли по ковру, толпа осыпала их цветами. Но самыми большими развлечениями для византийцев были те, что проходили на ипподроме. Там богатые и бедняки развлекались бегами зайцев и собак, цирковыми представлениями со слонами, с жирафами, медведями и тиграми. Всадники верхом скакали галопом на лошадях, акробаты выполняли свои номера на канате, протянутом над ареной, были любимы бои хищников. Однако самой большой популярностью пользовались скачки и состязания колесниц. Будучи развлечением для богатых, которые делали ставки, игры привлекали бедняков и нищих, тех, «кто не всегда имеет пищу», согласно определению Григория Назианзина, введенному в языковой оборот византийцев. Представления были шумными и оживленными как на арене, так и на трибунах, чаще с большей интригой на скамьях, чем на скаковой площадке. Некоторые авторы свидетельствуют о желании зрителей развлекаться и ночью и сожалеют, что это не так. К развлечениям, конечно же, относят религиозные или официальные церемонии, которые в Константинополе часто расцвечивали улицы, международные ярмарки, каждый год оживлявшие крупные города Византии (Фессалоника, Трапезунд, Эфес, Евхаит), и местные рынки, где, сделав покупки, танцевали, устраивали бега, состязания борцов, фехтование на палках и стрельбу из лука, просто выпивали. Церковь осуждала ярмарки, но государство признавало их необходимость и ограничивалось повышением цен на ярмарочный товар.

В воскресные и праздничные дни византийцы надевали особую одежду. В одном из сборников чудесных историй приведена следующая: в первой половине VII в. человек, праздновавший свое 52-летие, участвовал во всенощной в честь святого Иоанна Предтечи в константинопольском храме, когда два человека, воспользовавшись его отсутствием, украли его гардероб. Вернувшись к себе, он лег спать, но утром, «когда он захотел сменить одежду на подобающую церемонии» и пойти на торжественную литургию, он заметил, что его одежда украдена. Он был вынужден отказаться от похода в церковь, куда, однако, его под страхом наказания обязывали идти правила братства, и лег спать, так как он не мог появиться на службе в простой одежде. Эволюция костюма в Византии известна плохо, можно выделить только некоторые черты моды того времени. Кажется, что к тунике (stricharia) и накидкам (humatia) из сукна, льна или шелка, более или менее богато украшенным, широким, длинным, задрапированным по-разному, добавляется в VII в. skaramangion, вид камзола с воротником, заимствованным у кочевников азиатских степей, который потом будет расшиваться золотом для императора и сановников, тогда как туника и накидки станут более узкими и приталенными, мужские и женские по покрою будут немного похожи. При Мануиле I Комнине (1143–1180 гг.) пышность византийцев будет удивлять Запад: это эпоха rouchos, вид западной длинной туники, — короткая одежда из шелка, открытая спереди, узкие рукава до локтей. Эта мода быстро распространилась, так как при Палеологах вернулись к прежним длинным, восточного кроя одеждам или носили иностранную одежду. Верхом утонченности для женщин была одежда из очень тонких тканей, несмотря на осуждение церкви. Одежда из шелка и парчи, тонкого натурального льна, даже грубой шерсти и холстины стоила очень дорого, так как обычная одежда стоила в VII в. три милиарисия, тогда как ежедневный бюджет составлял от 15 до 16 фоллов (менее одного милиарисия), тратили от шести до восьми фоллов, чтобы скромно питаться (Р. Д. Г. Дженкинс). Одежда была значимой, ее передавали из поколения в поколение, так как она была вложением денег: ее упоминания встречаются в завещаниях и дарственных.

Для византийцев семья — это маленький мир, упорядоченный, разумный и счастливый, центром его является женщина. В семье под ее управлением каждый играет свою роль. Молодая девушка выходила замуж рано, она была полностью подчинена своему мужу, с которым обращалась с нежностью и уважением. Она жила в доме, занималась домашней работой и чтением Священного Писания, далекая от городских развлечений, стеснявших ее свободу, не встречала никогда ни женщин легкого поведения, ни мужчин, которые не нравились ее мужу. Преданная, мудрая, спокойная и скромная, она избегала по советам ученых мужей Византии как религиозных, так и светских развлечений, всех пустяков, предназначенных для чрезмерных трат, в том числе украшений, которые ведут к разорению, так как никакие богатства не могут удовлетворить всех желаний женщины полностью. Примерная жена не ищет возможности восхищать тех, с кем она не имеет ничего общего, она считает более полезным вести хозяйство, а не предаваться пустым развлечениям. Женщину украшает ее скромный и спокойный взгляд и положение, впрочем, это самое большое удовольствие и для мужчины; идеальная женщина считает, что красота заключается в ее благоразумии. Та, что разукрашивает свое лицо, подобно цветущему лугу, по словам Иоанна Дамаскина (VIII в.), передающего следующим поколениям знания IV в., что румянит щеки разными тонами, белит лицо крахмалом или иным средством, подводит черным глаза, украшает шею, руки, волосы золотыми украшениями, использует различные благовония, должна считаться обольстительницей. Однако женщины в Византии не из тех, кто оплакивает свою судьбу или кажутся жалкими по сравнению с другими, примером мужества и энергичности для них служили образы женщин из Библии, помыкавшие Авимелехом, Давидом и другими. Таким образом, в средиземноморских странах мужчина живет общественной жизнью, а женщина управляет домом.

Семья — это уход за детьми, которых женщина должна успокаивать, когда они плачут, рассказывая им басни, истории о демонах или домовых или сказки, взятые из Писания, например о детстве Исаака и Иакова или Иисуса, или показывая им «страшных» кукол. Для византийца ребенок — это объект для умиления как для суровых представителей церкви, которые считали его воплощением невинности, так и для матери — работящей, стойкой, руководящей мужем, детьми, родственниками строго, чуждой каких-либо сантиментов; как мать Михаила Пселла в начале XI в., византийская мать при наступлении вечера укачивает ребенка, рассказывает ему библейские истории и запечатлевает на его лбу материнский поцелуй, когда он уже уснул.

Семья — это и воспитание детей, главная обязанность родителей, которые несут ответственность за их ошибки, сделанные по причине незнания. Кто сильно любит — хорошо наказывает: рекомендовались телесные наказания, они считались более полезными, чем словесные упреки. Это не было проявлением гнева родителей — они умели быть снисходительными, ничуть не отказываясь от своей власти. В детях воспитывали умение общаться: не приветствовалась дружба с невоспитанными детьми. Об образовании девочек особо заботились, особенно подчеркивалась роль отца, целью которого было воспитание идеальной супруги для мужчины, который когда-нибудь станет пожилым.

Семья для ребенка — это уважение родителей, помощь, подчинение им, обязанности, которые вознаграждались только самим фактом доставления удовольствия родителям. Мудрый, умный, хорошо воспитанный, справедливый и почтительный ребенок приносил славу своим родителям; считалось, что неразумный, плохо воспитанный, лживый, непочтительный ребенок передавал свои дурные качества потомкам.

Семья — это также братская любовь, и семья прирастала детьми, брат не имел права презирать бедного брата, отказывать ему в теплом — признак расточительности — приеме, когда тот появлялся в его доме. Семейный дом напоминал укрепленный город, если братья помогали друг другу, и делалось все возможное, чтобы избегнуть отдаления членов семьи и проживания вдали друг от друга. В тяге к семейному очагу очевидно просматриваются крестьянские корни.

Семья — это еще и счетная книга, в которой ежедневно фиксировалась сумма и цель расходов, сумма и источник доходов, равное внимание уделялось и тому и другому.

Семья — это, наконец, милостыня, подаваемая бедняку, когда он восклицал, проходя мимо: «Пусть милосердие не покидает ваш дом!»

Считая себя избранным народом, византийцы стремились распространить православие и делали это с чувством покорителей, в котором перемешивались их материальные и духовные интересы. Во второй четверти VI в., по словам анонимной сирийской хроники, армянский епископ Хардхост обратил в христианство гуннов-сабиров, живших на территории Дагестана на северо-западе Кавказских гор, и перевел для них текст Евангелия. Гунны в то время были кочевниками, питавшимися мясом и вяленой рыбой, но они уже знали пшеницу, вино, масло и греческие одежды благодаря своим пленникам, получавшим снабжение из империи. Последователь Хардхоста Макарий построил у гуннов первую церковь и посеял пшеницу. В агиографическом тексте говорится, что кирпичный алтарь и начало возделывания почв, которые должны были вначале прокормить священников, прельстили вождей других народов региона, и они потребовали таких же учителей (Ж. Ганем). Как правило, народы на новых завоеванных территориях переводились на оседлый образ жизни, кочевников окраин обращали в православие, гарантировавшее стабильные отношения с императором и империей, официально считавшиеся такими же важными, как и налоговые отношения. Подобная схема, повлекшая те же последствия, была применена по отношению к болгарам в IX и X вв. Климент Охридский стремился всеми средствами поддерживать слабый интерес, демонстрируемый болгарами к божественным вещам, и делал все, по словам его биографа, чтобы сделать их еще дикое существование более цивилизованным. Для того чтобы повлиять на души варваров, испорченные пищей, не угодной Богу, из империи он привез ветки фруктовых деревьев, которые он привил к диким, растущим на болгарской территории (Феофилакт Охридский). Таким образом, разведение деревьев и улучшение их культуры, которое дополняло проповеди, как всегда, наглядно подтверждаемые возведением алтаря, а в данном случае даже монастыря — места для молитв и примерного хозяйства. Византийцы никогда не отделяли божественный дом от земного, так как второй был для них частью первого.

Порядок мира, созданного Богом, — факт очень значительный для византийцев, так как каждый находит в нем свое место и сознательно выполняет какую-либо роль. Бог как «господин и царь» всего живого (Григорий Назианзин) участвует во всем процессе создания. Из этого следует, что для Бога нет никакого смысла изменять правильный порядок, и иногда он демонстрирует свою точку зрения. В одном из описаний чудес VII в. во славу святого Димитрия, покровителя Фессалоники, агиограф говорит о присутствии возле святого воина-защитника города «госпожи Евтаксии», покровительницы порядка и дисциплины, возведенной в ранг покровительницы. В обществе все зависит от порядка как в общественной, так и в частной жизни. В древнегреческом языке аномалия, нерегулярность являются синонимами переворота, нововведения, беспорядка и бунта. Порядок для византийцев — это еще и подчинение власти, союз и согласие между членами большого сообщества империи и ее главных составляющих — семьи и города. Согласие вытекает из любви к Богу, которая порождает православие, и из любви к ближнему, любви, которая может привести к настоящей теологии, познанию Бога — доступного лишь святым. Но есть и другая теология, менее божественная, но доступная многим, она отделяет человека от животного: она учит, что молитва — это уважение божественного творения и его земных проводников и создание справедливости в человеческом обществе.

Особенности

Неизменность элементарного наставления в вере не мешала, однако, рождению и отмиранию местных и этнических особенностей. Можно составить историю многочисленных психологически разных регионов империи, ее достаточно изменчивых членов. Население экзархата и пентаполя, которое составляло два княжества византийской Италии с VI по VIII в. во главе с архиепископом Равенны, противопоставляло себя, вплоть до убийства представителей императора, защищая местные интересы — экономические или религиозные — какой-либо социальной группы (армия, латинское или греческое духовенство), и боролись с одинаковой силой с любой попыткой понтификальной власти покуситься на территориальную или религиозную независимость. Исполненная римских принципов единства империи, центральная власть в лице Юстиниана II смещала архиепископов и нотаблей, управлявших от своего имени, а не от имени императора. Византийское государство не могло представить себе регионализм внутри империи, даже если речь шла о признанном авторитете архиепископа Равеннского, со строгостью относящегося к подчиненным, — самого могущественного лица провинции наряду с папой. Этот анахронизм стал фатальным для власти: регион экономически относительно легко разорвал связи с далекой столицей, в то время как она жила более близкими ежедневными контактами. Автономия привела к разрыву с империей, так как экономические интересы Италии перестали совпадать с константинопольскими.

Подобная ситуация сложилась в Палестине и Сирии. Эти две провинции исповедовали монофизитство (учение о единой природе Бога), а потому преследовались представителями администрации и официального духовенства: монахи и духовенство вынуждены были иногда укрываться на персидской территории. Когда персы вошли в Иерусалим в 614 г., они выслали патриарха Захария и нотаблей города и передали власть монофизитам. Будучи в заключении, патриарх направил послание жителям города, в котором он сетовал, что они забыли о своем плененном положении и вернулись к нормальной жизни под персидским владычеством. Ссылка же нотаблей, которые были главными представителями правящего класса в Палестине, означала для страны скорее освобождение, чем потерю. В Сирии это ощущение было очевидным, так как там жили монофизиты, которые поддерживали персов. Когда персы заняли главные города, персидский правитель Ксеркс изгнал государственных епископов и вернул монофизитам, жившим в деревнях, церкви и монастыри, которые они потеряли в эпоху Маврикия (582–602 гг.). В Сирии, как и в Палестине, были восстановлены в своих должностях управляющие, которые были от них отстранены. Верность монофизитского населения правилам и догматам своей веры, которая всегда была присуща сирийцам, став сакральной, приняла удивительные формы. Ксеркс вернул монофизитским епископам городские кафедры, однако население Сирии отказалось их признать, так как эти прелаты не были освящены патриархом Антиохии — единственной церковной властью. Несмотря на недовольство прелатов, возведенных в этот ранг правителем персов, патриарх Афанасий освящал по традиционным правилам. Это сопротивление мероприятиям Ксеркса в условиях оккупации, а также желание монофизитов добиться признания их основных прав, мне кажется проявлением единства монофизитского общества перед властью. Это общество после греческого владычества, как в Палестине и Египте, с радостью приняло арабов, устуная им византийские гарнизоны и правительственных прелатов.

Проявление инакомыслия некоторых отдельных личностей не имело таких последствий для империи и должно рассматриваться, я думаю, как новые идеи, которые затрагивают только личность инакомыслящих, например теории Фотия, Никия Анкирского об отношениях церкви и власти, Плифона об управлении империей.

Во второй половине IX в. патриарх Фотий — человек действия, эрудит, философ, теолог, независимый ум и ярый защитник греческого православия — разработал государственную доктрину, новую и неожиданную для византийцев. Согласно ей, император — это законная власть, цель которой сохранять целостность империи, соблюдать и защищать установления Священного Писания, решения церковных соборов, существующих гражданских законов. Патриарх, «живое лицо Христа, символизирующее своими словами и поступками правду», отвечает за спасение верующих и передачу церковных канонов. Разделение властей противоречит традиционному единству самодержавия императора — посланца Бога на земле. Согласно теории Фотия, суверен отвечает за земное благополучие своих подданных, патриарх — за духовное, они должны действовать в тесном сотрудничестве, согласно постулату: «Управление государством, как и человеческое тело, состоит из множества частей, самые важные и нужные из них — это император и патриарх. Мир и благополучие подданных империи, как телесное, так и духовное, зависят от согласия между императорской властью и церковной». Интеллектуальная утопия? В любом случае, эта доктрина прожила не дольше своего автора.

Два века спустя один клирик, возможно Никита Анкирский, написал трактат, в котором он объясняет, что митрополиты и епископы составляют особую социальную группу, защищающую свои права перед императором и патриархом. Император не должен давать наставления митрополитам или вмешиваться в дела церкви, но он должен прислушиваться к их советам. Что это — претензия на независимость высшего духовенства провинции от персонифицированной власти императора и патриарха или мысль, сформулированная в императорских покоях? Это не известно, но известно, что прелаты жили в тесном взаимопонимании с гражданской властью и были частью администрации.

Наконец в XV в., когда рушились политические и социальные структуры империи, Георгий Гемист Плифон создал «романтический проект» реформ, очень близкий к государственному социализму: «Я хотел бы внушить, — пишет он, — что вся земля — это общая собственность всех жителей, какой она и была по своей природе, и никто не может объявить ее часть своей собственностью. Если кто-либо хочет засеять её или построить на ней дом, обработать какой-либо участок, нельзя ему мешать… Так вся земля будет обработана, не останется ни одного необработанного участка, если все, кто хочет, сможет обработать то, что он хочет». Унификация налога в натуральном виде, строго пропорционального полученному урожаю, создание национальной армии и освобождение солдат от любых общественных работ, политика экономического протекционизма мощного государства, недоверие по отношению к монетной системе, презрение духовенства, которое «под предлогом созерцательной жизни претендует распоряжаться значительной частью общественного блага», возмущение телесными наказаниями и уродованием осужденных — такова в общем программа, развитая философом из Мистры, который мечтал «о возрождении своей страны из бед через пробуждение моральных сил и признания духовного наследия эллинизма» (Д. Закитинос). Главное творение Плифона было сожжено самим патриархом Геннадием Схоластом, который приказал верующим сделать то же самое с копиями, которые могли бы попасть им в руки. Это произошло несколько лет спустя после взятия Константинополя турками.

Общество в византийском мире, несмотря на принципы всеобщего равенства, которые позволяли доступ в привилегированный класс выходцам из средних слоев, оставалось аристократическим и иерархизированным. Индивидуализм его членов был неустраним и вынужден был маскироваться под давлением общественных установлений, диктуемых государством, но ярко проявлялся в регионах или у отдельных личностей. Всегда относясь с уважением к традициям, византийское общество пыталось опереться на них в решении всех проблем, впрочем, хоть и с сожалением, заменяя слишком старые примеры на более новые образцы.

Глава 5

Экономика

Земля, как и солнечный свет или воздух, как любое создание, является собственностью Бога, который из-за своей любви к людям дал им ее в пользование под ответственность императора — своего представителя на земле, обязанностью которого было справедливое распределение всех материальных благ, предложенных Создателем. Христианская мысль только суверену, а следовательно, государству доверяет управление всеми источниками производства и их использования. Кажется, что в этом нет явного противоречия между теорией и практикой.

Земля

Византийское государство являлось собственником земли, из этого следует его интерес к стоимости земли скорее с точки зрения экономики, а не финансов, интерес, который оно всегда считало выше всех остальных; некоторые исследователи сомневаются в этом, и лишь немногие полностью отвергают. Чтобы убедиться в этом, по-моему, достаточно вспомнить официальный тезис: земля принадлежит тому, кто взимает налоги. Император Алексей I в конце XI в. во время своего посещения знаменитого аскета из Деркоса, что находится около озера Филии на побережье Черного моря к северу от Константинополя, Кирилла Филиота, имел с ним следующий разговор: «Отец, чей это маленький монастырь?» — «Этот монастырь, пришедший в упадок, достался нам от предков, и до меня здесь жил один монах, — сказал Кирилл, описывая собственного брата, — и с Божьей помощью своими трудом и потом он сделал его таким, каким ты его видишь. И мы, недостойные, живем здесь, моля Бога о спасении твоей императорской власти и всего мира». — «А земля монастыря принадлежит ему изначально или вы ее приобрели, и как?» — спросил император. «Я тебе это уже говорил, она стала нашей благодаря смиренному труду на маленьких участках, с которых взимаются налоги». — «То есть земля обложена налогом, а следовательно, принадлежит государству, но с этого дня за твои святые молитвы я дарую ее монастырю со всеми правами, принадлежащими государству, своим правом я освобождаю его от их выполнения. Я дарую монастырю грамоту, которая освобождает его от всех повинностей». Вот что сделал император.

Приобретение собственности монахом Кириллом и его братом через дарение, покупку, обмен или наследование не давало им права собственности в полном смысле этого слова. Следовательно, реальным собственником земли было государство, и император распоряжался доходом от нее по своему разумению. Василий II в X в. мог в государственных интересах аннулировать законные права тех, кто владел землей более сорока лет, и «перераспределить» приобретенную собственность. Я думаю, нужно говорить о «верховной собственности» государства не на всю землю в империи, а на общественную землю, управляемую императором. В Византии не было собственников в значении римского права, которое мы используем сегодня на Западе, а были владельцы различных уровней. Так, государство конфисковывало имущество мятежников и могло без суда путем простых административных мер забрать землю или принудить обменять ее. Светской или церковной верхушке оно жаловало частичный или полный сбор налога с какой-либо крестьянской общины, или начиная с X в. некоторое число крестьян, или налога с них. Однако любое пожалование земли, крестьян или налога с них рассматривалось как подарок императора.

Первой заботой императора было доверить возделывание земли людям, которые способны обеспечить ему ожидаемый доход — натуральный и по видам: при элементарных формах землепользования первостепенной была проблема демографии и рабочих рук в деревне.

Ввиду небольшого количества документов, пригодных для исследования, и отсутствия критериев определения количества населения, невозможно нарисовать кривую сельскохозяйственного населения империи. Поэтому используемые данные численности населения в деревне от 15 до 20 млн человек в период с VIII по XV в. могут отражать лишь гипотетическую эволюцию. Население деревень, впрочем, очень различалось в зависимости от региона — в главе, посвященной географии, мы видели, насколько они были различны, — и зависело от качества и плодородия почв. Кроме того, кажется, что начиная с IX в. многие деревни были созданы на месте вырубленных лесов: лес и поросль валили и сжигали, чтобы обеспечить жильем растущее население. Не знают и о численности деревень в эту эпоху, можно лишь предположить, что они были больше заселены, чем, например, в Македонию! в XIII и в XV вв., и насчитывали от 50 до 1000 человек. Уровень рождаемости в некоторых регионах в этот период составлял примерно 22 человека на 100, в среднем на 19 мальчиков приходилось 14 девочек, но число детей, достигших взрослого возраста, не превышало двоих на семью. Смертность была очень велика. Ее основной причиной было недоедание, питание зависело от региона: масло, овощи, свежая или сушеная рыба на побережье; вино, пиво, возможно, были распространены везде, так же как и хлеб из разных злаков, но все это составляло треть бюджета. Свинина и дичь были пищей зажиточных людей, фрукты были редки, и бедняки довольствовались ячменной кашей, сыром, сушеными овощами, горохом, бобами или фасолью. Отсутствие протеинов приводило к тому, что небогатые люди были подвержены болезням, вызванным отсутствием гигиены. Не говоря об эпидемиях, достаточно редких, которые были мрачными «чистками» населения. В качестве примера можно привести постоянные заболевания, такие как египетская глаукома, тиф, оспа, различные формы эпилепсии и истерии, описанные в молитвах для изгнания злых сил, — эти заболевания связывали с демоническими или магическими действиями. Приводившие к опустошению городов, были распространены венерические заболевания, плевриты и другие болезни, ослаблявшие население, например ангина, ревматизм, известные нам по рецептурной книге еврейского врача Шабтая, называемого Донноло, который практиковал во второй половине X в. в Италии. Одного взгляда на семью Василия II будет достаточно, чтобы понять степень опустошения, которое вызывали болезни среди представителей высших слоев. Говорят, что император родился в семье крестьянина и был наделен особой силой, сделавшей его знаменитым; в двух браках он имел как минимум пятерых сыновей и четырех дочерей, одного внука, одного правнука, один праправнук выжил, и его потомство состояло из трех прапраправнучек, из этих детей один умер в младенчестве; Лев VI, четвертый по счету, пережил трех жен и умер в возрасте сорока пяти лет, его старший сын умер после крещения, другой дожил до преклонного возраста, но был инвалидом. Михаил Пселл, ученый и чиновник XI в., рассказывает, что он был третьим ребенком, его старшая сестра умерла молодой, а ее единственная дочь скончалась от оспы в 14 лет. По словам Алексея I, немногие византийцы доживали до шестидесяти лет, за исключением аскетов, которые достигали восьмидесяти, девяноста и более лет. За исключением нескольких регионов, перенаселенных из-за внешних миграций, и регионов с богатыми почвами или являющихся убежищем, плотность населения в деревнях была низкой во всей Византийской империи, и невозможно, к сожалению, даже приблизительно представить его демографию.

Основные положения землепользования

Одним из самых явных отражений демографической эволюции стала история основных положений эксплуатации земли, которые будут намечены здесь. ВIV в. зарождающаяся Византийская империя стала свидетельницей разделения крупных римских владений: например, египетских, которые состояли из мелких, раздробленных кусочков (подобные участки археологи обнаружили на севере Сирии), управляемых крестьянской общиной, где самый крупный собственник владел не более одной шестой участка. Кажется, что главенствовал мелкий собственник. В следующем веке ситуация немного изменилась и привела в богатых регионах с монокультурами, например с оливой, к «ослаблению крупных собственников» (Г. Чаленко). Впрочем, крупные владения все больше переходили в разряд привилегированных или не облагаемых налогом земель. Держателями земли в редких случаях были разбогатевшие крестьяне, чаще всего земля принадлежала приходу, чиновникам и особенно епископатам, которые в это время становились самыми богатыми земельными собственниками на всем побережье Средиземного моря, обладали административной и судебной властью.