Камышовый кот Иван Иванович: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сказать, что найдёныш стал в этой семье любимцем, ничего не сказать. Хотя вначале только «мелкий» Брянцев принялся выхаживать камышово-кошачьего сиротку, через несколько дней уже и Ваня, и Тася, и дочь, и старший сын — все понемногу включились в этот воспитательный процесс. Каждый старался по мере возможностей подкармливать стремительно растущего Ивана Ивановича чем-либо «вкусненьким» или «слатеньким»… Но вот что примечательно: ещё будучи малым котёнком, их питомец принимал все эти знаки внимания, сострадания и обожания, как должное. Точнее — со спокойным достоинством.

Оно, это спокойное, а со временем даже и несколько величавое достоинство становилось месяц от месяца, можно сказать, образом его поведения. То было достоинство силы — и достоинство красоты. И достоинство души четвероногого, но всё же одухотворённого существа, сознающего за собой все эти качества. Достоинство самоуважения и гордости — но не гордыни… Иван Иванович охотно и без всякого кокетства принимал ласку от своих хозяев, более того, ему нравилось, когда кто-то из них поглаживал его по спине. Но сам не ластился, не тёрся, мурлыкая, о хозяйскую ногу. Разве что к Феде, главному своему «гувернёру», проявлял более тёплую благосклонность: лишь к нему он иногда сам прыгал на колени и клал ему голову на грудь. Но «тетёшкаться» с собой не давал никому, тискать себя не позволял. И когда, например, Верушка в припадке нежности к приёмышу пыталась делать с ним именно это — прижать к груди, зацеловать, приговаривая что-либо вроде: «Ой, Ван Ваныч, пусечкин-лапусечкин мой, как же я тебя люблю, как же я тебя сейчас замучаю!» — он, не возмущаясь, не фыркая и уж, конечно, не царапаясь, с грациозной плавностью освобождался из объятий девчонки…

И, разумеется, не давал себя гладить никому из гостей брянцевского дома, отстранялся от их рук, горделиво и спокойно подняв голову («Словно Багира на картинках в книжке про Маугли!» — так определил эту осанку Федя). «Ишь, ндравный!» — поначалу говорили гости и соседи. «Не ндравный, а — цену себе знает», — возражали Брянцевы. И были совершенно правы. С каждым новым месяцем и даже с каждой новой неделей жизни под людским кровом у камышового приёмыша появлялось всё больше оснований для того, чтобы осознавать себе цену, причём всё более высокую.

Уже к зиме Иван Иванович превратился в крупного и высокого кота, с гладкой шоколадной шерстью, а весной налился силой, и видно стало, как даже просто при ходьбе у него под шкурой поигрывают мускулы. «Ну, Ван Ваныч как бы школу шейпинга прошёл!» — заметила Верушка, всё более насыщавшая свой талабский говорок новомодными словечками во время своих поездок в город…

Впрочем, защищать брянцевскую живность наш герой начал, ещё не став богатырём. Первой же осенью его хозяева смогли оценить его прыгучесть. В ноябре солнце пригрело чуть не по-летнему, и Тася с Федей, расстелив перед домом большие полотна брезента, сушили на нём россыпи зерна, подмокшего во время уборки. Тут же и стая ворон появилась. Несколько раз Федя шугал этих каркуш, они взлетали, но через минуту-другую возвращались. Иван Иванович сидел поодаль, на крыльце, и спокойно наблюдал за вороньим разбоем. И вдруг, когда одна из птиц не взлетела, набрав зёрен в клюв, а нагло уселась на их слой, мальчик впервые услыхал боевой вопль своего питомца — резкий и пронзительный. И увидал, что юный кот буквально летит с крыльца по направлению к вороне. Через миг она уже лежала с перекушенным горлом.

…Множеством завидных боевых качеств отличался Иван Иванович, но прыжок был действительно его «коронным номером». Не один пернатый хищник пал жертвой этих прыжков. И впрямь: никого рядом нет, и поодаль тоже никакой опасности, можно без особой оглядки упасть на молодого курёнка или на утёнка и спокойно подняться с ним в воздух. Но в самый миг приземления падал на хищника кот, пролетевший по воздуху такое расстояние, какое не под силу даже очень прыгучей домашней кошке преодолеть и в два прыжка. То был поистине полёт, а не прыжок!.. Со временем, повидав целый ряд таких полётов своего воспитанника, Федя стал понимать причину их невероятной дальности. Задние лапы кота, сжимались в два комка — и при толчке распрямлялись, как две тугие и отпущенные на волю пружины. Передние же лапы в полете он подбирал под себя, и всё его тело, вытянутое над землёй, становилось подобно не то маленькой ракете, не то стреле, пушенной с тетивы могучего лука. Причём дикий и жутковатый вопль вырывался из его пасти уже в конце полёта, рядом с противником, и этот вопль оглушал хищника, на какой-то миг парализовывал его…

— Вот что значит — много веков прожить в плавнях, на болотистой почве: только там до таких прыжков дорасти можно, — заметил Степан Софронович, когда его юный друг поведал ему о разгаданной им тайне «полётов» Ивана Ивановича. — Чтоб, например, с одного островка на другой перемахнуть и точно на цель приземлиться, такую способность зверь тоже ведь только во множестве поколений может выработать. Разве что белки-летяги с дерева на дерево так перескакивают… Рысь — и та на такие дальние прыжки не способна.

В том, что рыси, обитательницы талабских глухих лесов, и камышовые коты — хоть и родственники друг другу, но очень дальние и вовсе не дружественные, — в том Федя убедился на вторую зиму пребывания Ивана Ивановича у Брянцевых. Поединка своего питомца с лесной хищницей мальчик не видел, — но поединка не произошло. А произошло в буквальном смысле слова противостояние двух животных. Друг против друга стояли два представителя семейства кошачьих, относящихся к разным его видам…

Однажды вечером, причём не очень поздним, со стороны огорода раздались визжащие и рычащие вопли — такие громкие, что их в доме сразу расслышали. Судя по тембру, одни вопли исходили из горла Ивана Ивановича, другие — тоже были вроде бы кошачьими, хотя так душераздирающе и люто вряд ли могла вопить домашняя кошка. Брянцевы метнулись из дома — но, едва выбежав на крыльцо, увидели своего приёмыша, подходившего к дому по утоптанному снегу. Причём шёл он с явно торжествующим видом, с ещё более, чем обычно, гордо поднятой головой на вытянутой почти вертикально шеей. И, главное, его огромный и мощный хвост тоже торчал вверх вот уж точно трубой. Этот хвост мог служить в тот миг самым красочным и зримым ответом на вопрос, почему собратьев нашего героя зовут камышовыми котами. Хвост, вытянутый вверх, один к одному и по цвету, и по форме напоминал отдельно взятую камышовую палку. Ну, может быть, кому-то из сугубо городских людей этот хвост мог бы напомнить микрофон, да, этакий длинный большой микрофон, из тех, что устанавливают в залах на концертах для звукозаписи. Но Брянцевы с такими аудиоприспособлениями не знавались и потому чуть не в голос вскрикнули: «Ну, чисто камышина торчит!»

А потом они кинулись по следам своего любимца, которые вели к забору, отделявшему ближний приусадебный участок от более дальних, недавно приобретённых угодий, от большого картофельного поля, которое выходило на опушку леса… У самого забора следы Ивана Ивановича обрывались, а примерно в метре от них на снегу виднелись следы другого зверя. «Рысь!» — ахнул Ваня и, вглядевшись в те следы, в их изгибы, заключил: «Стало быть, они тут с нашим Ван Ванычем постояли друг против дружки, поорали один на другого, да и повернула рысь восвояси… Гляжь, вон её лапищи-то аж чуть не до земли снег растопили. Видать, не одну минуту они тут впёршись в наст были. Ан прыгнуть-то на нашего её духу не хватило! Вроде как в гляделки играли. Ай да Ван Ваныч, переглядел рысиху, перезыркал, перестоял!..»

Федя легко представил себе это противостояние приозёрного кота и рыси. Две больших кошки, каждая упёршись передними лапами в снег, смотрят друг на друга, время от времени издавая рычащие и визжащие боевые кличи. У обеих — огромные свирепые круглые глазищи одного и того же зеленовато-желтоватого оттенка. Одна кошка — дикая лесная хищница, чьи даже давние предки никогда не служили человеку; она пришла к людскому жилищу, чтобы похитить в корм себе и своим детям кого-то из мелкого скота или домашних птиц… Другая кошка — тоже дикая, но зов предков, когда-то в давних веках живших рядом с человеком, помог ей одомашниться под кровом добрых людей. Потому-то она и встала против лесной хищницы, заслоняя ей собой путь к добыче.

Конечно, рысь, даже если она не отличалась огромными размерами, была крупнее своего камышового супротивника. Но, видно, что-то в нём показалось его врагине таким смертельно опасным, что она не решилась вступить в ним в бой. Поединок оказался лишь боем взглядов и глоток…

И Федя, осмысливая произошедшее, подумал: «Прав папка, — переглядел рысь наш Иван Иванович!» И, словно воочию, младший Брянцев увидал, как свирепо, впрямь по-звериному, ощеривается пасть его любимца, обнажая длинные и острые клыки. Они были намного крупнее клыков Маркиза, кота могучего, не раз дравшегося даже с овчарками, но — кота домашнего. Словно наяву, Федя увидел, как поднимаются за ушами найдёныша кисточки (обозначившиеся лишь на втором году его жизни) единственно пушистое, что выделялось на его гладкой и твёрдой шерсти. Как топорщатся его длинные и жёсткие усы, как бешено бьёт он своим камышовообразным хвостом по снегу. Как дыбится его загривок и грозно выгибается спина с двумя продольными светло-шоколадными полосками на ней… И — самое главное — глаза! — Федя воочию увидел, как зажигаются и вспыхивают они, как летят из них жёлто-зелёные молнии. Да, тут было чего испугаться даже рыси!

Юный сельский натуралист легко мог всё это себе представить: он уже не раз видел своего питомца почти в таком, воинственном состоянии… А в первый раз — ещё когда приёмыш только-только стал превращаться из малого котёнка в юного кота. Можно сказать, находился в переходном возрасте…

И случилось так, что единственный из трёх щенков Джульки, не отданный «в люди» и получивший кличку Малыш, решил поиграть с брянцевским найдёнышем. Но поиграть по-своему. Как существо высшего порядка с чем-то малохольным и незначительным… Он подошёл к юному Ивану Ивановичу, не ждавшему от него никакой пакости, и повалил его ударом лапы наземь.

Однако приёмыш тут же не просто вскочил — подскочил, как мячик, и, впервые на глазах Федюшки, спешившего к нему на помощь, встал в ту самую боевую стойку: зашипел, ощерил пасть и выгнул спину. Потом пронзительно взвизгнул, — можно сказать, что у него в ту пору происходила «ломка» голоса, и вопить, издавая воинственный клич своих камышовых предков, он ещё не мог. Но уже был в состоянии защитить себя… Малыш, однако, был ещё только щенком и не вдруг понял смысл этого преображения кошачьей внешности. Он неуверенно двинулся в сторону кота, для храбрости слабенько тявкнув.

Это ему дорого стоило. Камышово-кошачий отрок проехался ему лапой по глазам, да так, что щенок мог и впрямь ослепнуть. Верушка, также ставшая свидетельницей этой стычки, сказала, что звуки, которые издавал Малыш, катясь визжащим лохматым кубарем в будку, под защиту матери, были «покруче» песен самых «расстёгнутых» рок-групп… Джулька, однако, проявила мудрость. Вначале она лизнула глаза своему отпрыску и облизала довольно-таки глубокую царапину на его мордашке. Когти юного Ивана Ивановича, видно, были уже не младенческими. После чего она повернулась в сторону кота, который было побежал вослед щенку и приблизился к собачьей будке. Он остановился и снова оскалился, уперев передние лапы в землю. Тут-то Федя впервые увидал я то, как может кот стучать хвостом — пусть пока ещё только хвостиком — по земле… Джулька же легла у будки, закрывая вход в неё. Глядя на подросшего котёнка, готового к битве, она несколько раз лениво рыкнула. И этим мирным, хотя и строгим ворчанием, и всем своим видом она показывала брянцевскому приёмышу, что драться с ним не намерена, лишь не хочет пускать его в своё жилище, где спрятался её неразумно-задиристый и справедливо наказанный детёныш.

Камышовый четвероногий подросток, видимо, немного поразмыслив, отозвался на Джулькино миролюбивое ворчание, громким мяуканьем, тоже лишённым всякой агрессивности. Хотя нотки горделивого торжества в том мяуканье уже слышались… На том всё и кончилось.

— Да-а, приёмыш у нас неробкого десятка вырастает, — заметил однажды, говоря о возмужании Ивана Ивановича, хозяин дома. Он сидел на крыльце рядом с обоими сыновьями, отдыхая после многочасового рабочего дня. — Вроде бы по стати ещё котёнок, а на морду глянешь да на повадки — не, видно, бойцом ростет. Что-то в морде у него тигрячье, — говорил старший Брянцев.

Федя же, соглашаясь с отцом в главном, всё-таки возразил ему с некоторой обидой за своего питомца:

— Пап, ну какая же у нашего Ван Ваныча морда?! У него — лицо! Вон, смотри, какое умное… Сообразительный растёт — просто жуть! Головастый, да и добрый…

— Да, — поддержал «мелкого» Николай. — Ни цыплят не забижает, ни гусенят, как другие кошки. Он у нас хоть боевунный растёт, но… интеллигент!

— Он — не интеллигент, — не согласился младший Брянцев и со старшим братом. — Он — аристократ. Промеж других котов в нашем Старом Бору он — как князь Александр Невский на новгородском вече. Вот! И у него — лицо, а не морда.

— Ох, Федюшка, — с улыбкой мотнул головой Ваня, обнимая обоих сыновей, сидевших по обе стороны от него, своими тяжёлыми ручищами, — начитанный ты стал такой, что тебя уж и понять не вдруг можно. Скажешь тоже — артистократі Мы люди простые, мужики, одним словом. И забывать по то не след никому, что он из мужиков, даже если он и высоко взлетевши. И ты не забудь, Федюнька, даже, допустим, когда в городе учиться будешь и там останешься… Верушка — другой коленкор. Она — девка, выйдет замуж, а там куда ейный муж её повернёт, в ту сторону глядеть и будет. Ежели только сама верховодить над ним не станет. Нойма такое дело в семьях частое, да толку с него никакого… А когда мужик забывши, что он мужик, то рано ли, поздно ли, но мордой в грязь чухнется. Так-то, ребята…

Ваня помолчал, а потом снова завёлся на словоизлияния, что вообще-то с ним редко бывало, особенно в последнее время: так заматывался он в многочисленных своих трудах. Но тут он почувствовал, что самый час пришёл сказать сыновьям веское слово:

— …И кот у нас мужицкий, крестьянский ростет. А что боевой — так тот же твой Невский, да и Жуков тоже что бы без мужиков делали на войны? Мужик за свою землю бьётся — он-то Россию и спасает. Как тот же наш дед Иван, прадед ваш. Уж как его власть гнобила, сколько обид у него было — а как воевал!.. Теперяшняя-то власть на мужика… эх, не могу я, Федька, при тебе про эту власть говорить. Прошлая мужику руки вязала, да всё ж в гроб не вгоняла. А под конец, лет семь-восемь назад, так вроде и руки нам развязали. А эти… Вот и армия вразнос у нас пошла из-за этого бардака!

— А мне-то ведь уж скоро в армию, — вставил своё слово Колька.

— И всё равно — у Ван Ваныча лицо, а не морда! — продолжал настаивать на своём Федя.

— Ну, спорить не буду, сынок. Пусть лицо у него, тебе видней, твой же он вскормленник… А всё ж, ребята, — продолжал старший Брянцев, — не по нутру мне эта мода городская. Про собак говорят — сказать «кобель» и «сука» стесняются. Всё «девочки» у них да «мальчики». Тоже, нашли мне девочек-мальчиков! Нет уж, мужского роду пёс, так он кобель и есть. А женского — сука она всегда и будет. И нечего тут стесняться. И в книжках так писано, а писали их люди поумней теперешних. Пушкин тот же… А то — «девочки-мальчики» — тьфу! вот уж истинно суки, прости Господи. Нет, ребята, это всё… как там Верушка-то говорит… проколы, да?

— Не-а, не приколы, — ответил со знанием дела Николай. — Это стёб, так Верка говорит.