Камышовый кот Иван Иванович: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Челюсти всех троих находились в непрерывном движении, перемалывая что-то вроде «дирола с ксилитом». Небрежно кивнув хозяину усадьбы, хозяин машины спросил его, показав пальцем на кота: «Тот самый?»

— В каком смысле? — не понял Ваня. «Ну… тот, который», — незваный гость не мог подобрать нужного слова, морщил лоб, щёлкал пальцами, на которых сверкали перстни с крупными камнями. Федю сразу же неприятно удивил его голос: высокий, тонкий и скрипучий, словно у сварливой женщины… «Который экстрасенс», — подсказал хозяину «мерса» один из двоих его подчинённых, с громадной золотой цепью на шее. Тут Федя взял на себя роль переводчика: «Пап, он, наверное, имеет в виду, что Ван Ваныч умный и людей понимает».

— Тогда, значит, так, — считая, что получил ответ, сказал «новый русский» и выплюнул жвачку, — двести баксов тебя устроят? Но Ваня, совершенно не настроенный на такого рода переговоры, опять не понял приезжего: «Чего-чего? За что баксы?»

— Ну, двести «зелёных», деревня… Мало? ладно, триста. За такого зверя не жалко, а, братаны? — и хозяин «мерседеса» оглянулся на своих дружков. И опять Федюшка был вынужден взять на себя миссию переводчика: — Это они, папка, хотят сказать, что покупают нашего Ван Ваныча за триста долларов.

Отец юного лирика и травозная мгновенно переменился в лице. Просто — потемнел лицом. «Не, котами не торгуем», — отрезал он и, положив сыну руку на плечо, двинулся было к воротам. Но его остановил зычный окрик одного из «качков». «Да стой ты, блин! Мы ж с тобой по-хорошему, в натуре!» Его хозяин изобразил на лице снисходительную улыбку: «Хорошо, даю пятьсот. Но это — край. Бери и радуйся».

Ваня Брянцев редко приходил в ярость или в гнев. Но тут в его глазах, когда он встал в воротах, горели именно эти чувства — гнев и ярость. И ещё — отвращение. Словно ему на обеденный стол кинули что-то дохлое или тухлое. «Я сказал — нет!» — рявкнул он.

И уже тише добавил, стараясь говорить мирно: «Уезжайте с Богом, ребята. Неча вам делать тут. Вам этот кот — игрушка. А нам он — родной. И продавать его никак нельзя. Вы ж вот, к примеру, своих детей не продаёте…»

— Ну, ты, блин, даёшь! — возмутился второй «крутой», без цепи, но с золотыми браслетами на каждой руке. На его лице было выражено такое непонимание, как будто его сельский собеседник сказал ему что-то на китайском или на японском языке. «Мы же тебе пятьсот баксов даём за твоего кота, а ты ломаешься, как… Ты ж за эти бабки не одну корову себе купишь, а то и трактор, или… ну, чё там ещё в твоём навозе тебе нужно?»

— Ладно, брейк! — жёстко проскрипел хозяин машины. — Последнее слово — беру твоего кота за тысячу зелёных. И ни цента больше! Он вынул из внутреннего кармана своего радужно переливающегося пиджака пачку бумажек и протянул её Ване. И голосом человека, не привыкшего, чтобы ему возражали, добавил — как выстрелил: «Считай!»

Ваня стоял напротив него, и они смотрели друг другу в глаза. Федюшке было глядеть на них страшновато, но, как потом он признавался, «ужас как интересно». Ещё бы! — мальчику никогда до того не приходилось видеть рядом с собой противостояние двух столь не похожих друг на друга людей.

Один — в новом, элегантном, явно шитом на заказ, сверкающем и переливчатом костюме, в сверкающих же туфлях, с перстнями на пальцах лощёных рук, вряд ли когда, даже в давние годы знавшихся с какой-либо физической работой. А ещё Федю ошеломило то, что ногти этих рук были выкрашены в ярко-розовый цвет. До сих пор мальчик видел только женщин с крашеными ногтями. И даже на расстоянии чувствовалось, что от человека с высоким скрипучим голосом исходит сложная смесь парфюмерных ароматов и запахов, сразу нескольких одеколонов и дезодорантов. Волосы у него, тоже сверкавшие, были зачёсаны на затылок и стянуты там в хвост. Причём сжимал их у затылка золотой продолговатый перстень, тоже с каким-то драгоценным камнем…

Человек, стоявший напротив приезжего, вовсе не выглядел грязным или замызганным мужиком. Спецовка на нём тоже была импортной — китайской, довольно новой, но уже немало масляных пятен покрыли её. А по сапогам даже начинающий детектив мог бы определить, что сегодня их владелец и грязь месил полевую и дорожную, и по глине ступал, и на ферме побывал. Так что упомянув про навоз, «крутой» не ошибся… И на дочерна загорелом и обветренном лице сельского механизатора уже проступила щетина, и в густых, но уже седеющих волосах запутались несколько соломинок и травинок. И пахло от него землёй, соляркой и потом.

Федюшка знал: отец вскоре постоит под душем, побреется, причешется, «подиколонится», переоденется — и станет выглядеть иначе. Но всё равно — не так, как этот «новый русский». Хотя бы потому, что ни в какой бане и даже в семи водах, и даже с помощью спиртовых средств Ване Брянцеву невозможно было бы отбелить тёмную кожу своих рук, — накрепко въелось в них всё, с чем они ежедневно соприкасались; те же солярка, металл, земля, машинное масло и много ещё чего. И никакой массажист не смог бы сделать лицо сельского приозёрного жителя, вдобавок познавшего азиатские знойные и леденящие ветра, таким лощёным и холёным, каким было лицо хозяина «мерседеса».

Вот такие два во всём разных человека смотрели в те мгновения друг на друга. А, если уж быть точным в словах, то — враг на врага…

Федю же занимало вовсе не то, что каждый из них смотрел на другого с ненавистью и отвращением, и даже не то опасное обстоятельство, что рядом с отцом были только он, мальчишка, да кот. А то взволновало его, что Иван Иванович, втянув ноздрями сложный букет запахов, исходивших от приезжего, грозно мяукнул, зафырчал — и забил своим мощным хвостом по земле. Сердце его воспитателя ёкнуло. «Ой, что-то сейчас будет!» — подумалось мальчику.

— Ну, видишь, и котяра твой от баксов обалдел, — попытался пошутить «крутой» с цепью на шее. Но, увидев, как зло ходят желваки на лице хозяина этой сельской усадьбы, переменил тон: — «Ну, всё, блин, хватит шутить. Мы ведь можем с тобой и по-другому поговорить. Вот возьмём твоего кота в охапку и — абзац!»

Не успел Ваня подумать о том, что надо ответить этим ненавистным ему людям, которые не считают его за человека (как, впрочем, и он их), и вообще как надо себя вести сейчас, что сделать — опять вмешался его младший сын. Сделав шаг вперёд, он бойко, звонким голосом воскликнул: «В древней Спарте отвечали в подобных случаях так: сначала — возьми!»

— Ах ты, щепок! — загоготал «качок» в браслетах. — Книжки читаешь, да? Ну так смотри, учись! — И он, слегка шевельнув громадными мускулами под майкой, двинулся вперёд и расставил руки над Иваном Ивановичем.

…Никто даже не понял, что произошло в следующий миг. Но уже через мгновенье из голой правой руки «крутого» фонтанчиком рванулась кровь. И аккомпанементом к этой сцене звучал яростный вой кота. Он отпрянул немного назад и приготовился к новому прыжку. А в первом прыжке наш герой за какую-то долю секунды проехался лапой по внутреннему сгибу руки «крутого», одетого в майку. Трудно сказать, какие у брянцевского найдёныша были познания в анатомии человека, но он вспорол когтями один из главных кровеносных сосудов на руке двуногого, которого успел прочно зачислить в свои враги.

— Ну ты чё, ваше, с дуба рухнул?! — истошно завопил «качок», обливаясь кровью. Завопил почему-то не на Ивана Ивановича, а на Федю… Его напарник метнулся к машине, крича: — Ща, Толян, ща я его сделаю! — Хозяин «мерседеса» быстрыми шагами тоже направился к машине. В этот миг прозвучал боевой вопль камышового хвостатого бойца — а в следующую секунду его когти располосовали майку на груди «крутого», который непострадавшей левой рукой пытался вытереть глаза: кровь брызнула из правой руки фонтаном прямо ему в лицо. И тут произошло совсем неожиданное — из двора с лаем вылетела стареющая, но всё ещё крепкая Джулька. Вслед за нею с грозным рычанием несся её молодой, но уже матереющий сын Малыш. Не ставший в младенчестве молочным братом камышового найдёныша, он всё-таки стал, можно сказать, его младшим — не по возрасту, а по бойцовским качествам — товарищем. И — кинулся ему на подмогу.

Малыш с налёту вцепился в ляжку «крутому» с цепью, подбежавшему к машине. Джулька же избрала своей жертвой хозяина «мерседеса» — и сначала раздался треск раздираемой импортной ткани его радужно-переливчатых брюк, а затем душераздирающий фальцетный стон их владельца. Он всё-таки успел первым ввалиться в машину и завопил из неё: «Всё, братва, канаем отсюда, завтра с этим быдлом разберёмся!» Вслед за ним, издавая соответствующие звуки, на заднее сиденье плюхнулся «качок» с цепью, и лишь последним в машине оказался его напарник, дважды пострадавший от кошачьих когтей: кровь лилась уже из продольных полос на его груди. Хозяин «мерса» включил зажигание и готов был рвануть машину вперёд…

Несколькими секундами раньше Ваня схватил одной рукой подмышку Федю, другой — кота, и кинулся в дом. Но не затем, чтобы там скрыться…

А перед готовым рвануть вперёд «мерседесом» нежданно выросло препятствие!

Оно представляло собой мужскую фигуру громадного роста и таких непомерных мускулистых объёмов, перед которыми оба «качка» выглядели довольно хлипко.

Эта мощь принадлежала Веньке Круглову, с юных лет прозванному Шатуном. Ровесник Вани Брянцева, он уже годам к шестнадцати вымахал под два метра, и плечи его на сельских работах развернулись чуть не в метр… И однако же, как многие парни и мужики столь крупных размеров, характером он обладал донельзя мирным. Более того — слыл среди сверстников недотёпой и увальнем. Настолько, что его корешу с детских лет Ване частенько приходилось вступаться за могучего приятеля, защищая его от подначек языкастых ровесников. Ленивым Вениамина нельзя было назвать никоим образом: наоборот, он был как раз из тех, на ком, что называется, воду возят все, кому не лень. Однако ни школьному учителю физкультуры, ни армейским тренерам, восторгавшимся Венькиной силищей, не удалось втянуть его в большой спорт, — он, игравший двухпудовыми гирями, как мячиками, а штангой, как лыжной палкой, на все уговоры и посулы только лениво отмахивался и с доброй улыбкой отвечал: «Ни к чаму!» Положенные нормы выполнял — но и только. Одно слово — недотёпа!..

И не женился-то Шатун, когда пришла пора, тоже из-за своей сверхспокойной натуры. На танцы изредка ходил, когда ровесники его вытаскивали, да, но по большей части «подпирал стенку», опасаясь наступить во время танца девчонке на туфельку и раздробить все косточки. Уже и в дом разные родственницы приводили ему достаточно высокого роста девушек «на смотрины», — а он лишь смущённо улыбался и молчал. Либо, вздыхая, говорил матери: «Ох, мам, боюсь — раздавлю!» Тут возразить было нечего. А ведь уже срочную отслужил вместе со своим дружком Ваней Брянцевым, уже у того первенец появился, — а великан Веня всё ходил в холостых… А потом судьба Круглова крутанулась так, что не до обзаведения семьёй ему стало.

Так вышло, что в афганском пекле Венька оказался вместе со своим корешем и односельчанином. И, в отличие от него, почти что без царапины вернулся оттуда, да ещё и с орденом, который вскорости стал ему спасательным кругом в его злоключениях. Потому что домой Шатун возвращался через Москву, да без Вани, раньше его воротившегося в родную деревню после ранения из госпиталя. И, лишённый опеки и поддержки своего рассудительного друга, задержался в столичном круговороте — да и загулял, и влип в очень скверную историю. И один за другим отмотал два срока на северном лесоповале, ибо и в «зоне» его простодушие сослужило ему недобрую службу. Но в конце концов, по его словам, «соскочил с эскалатора»: вышел по амнистии, второй срок ему скостили, учитывая его истовое трудолюбие да боевой орден. И, к удивлению многих односельчан, вернулся в Старый Бор. Вернулся к могилкам отца и матери, не дождавшихся его — и стал жить в старом, но ещё крепком отцовском доме…

Лагерная жизнь Веньку не сломала, добрый нрав ему не порушила. Разве что, как говорил Ваня, «раскочегарился» Шатун чуток в зековских своих бедованиях, стал посмекалистее, лишился прежней недотёпитости. А его громадные, каждая с лопату, ручищи, его обогатившаяся в северной тайге смётка и сноровка в работе с техникой — всё это куда как к месту пришлось в нынешней жизни Старого Бора. Словом, стал Веня Круглов трудиться под началом своего старого дружка, более того — во всём, что требовало приложения рук и тяжких физических усилий, стал его первым помощником. Хотя поначалу кое-кто из осторожных староборцев косо смотрел на возвращение недавнего зека. Тем более, что Вениамин, особенно на первых порах (появившись в родной деревне почти одновременно, кстати, с появлением камышового найдёныша в брянцевском доме) никак не мог отделаться в разговоре от лагерной «фени». Всяческая «блатная музыка» обильно вторгалась в его талабский говор. Ваня Брянцев даже грозился выгнать его с работы, если тот не перестанет величать его то «бугром», то «паханом», то «авторитетом». Но понемногу все привыкли к таким «родимым пятнам» Венькиного прошлого… Втянулся и он сам в новую жизнь.

Вот этот-то Шатун и заслонил собой дорогу «мерседесу», в котором сидели «крутые» и их хозяин, не сумевшие ни купить, ни умыкнуть брянцевского любимца… Иномарка было дёрнулась в сторону — но Круглов гаркнул: «Стоя-а-ть!», гаркнул с такой силой, что водитель предпочёл за лучшее остановиться. Венька рванул на себя переднюю левую дверцу и наполовину засунул своё медвежье тело в машину. Что он там говорил — никому не известно. Однако Ваня Брянцев, выбежавший из дому с винтовкой, подлетая вместе с собаками к воротам, услыхал заключительную часть Венькиных обещаний незваным гостям; его друг произносил их, уже распрямившись над машиной во весь свой могучий рост:

— Вы меня поняли, отморозки! Мне терять нечего… Чтоб вами тут не воняло, суки отвязанные! А наедете — растырка вам тут будет мазевая, поминки тогда по себе сначала закажите! — И Шатун хлопнул дверцей так, что она прогнулась внутрь машины.