Евреи в русской армии: 1827—1914.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Приведенные в таблице 3.4 данные позволяют сравнить принципы распределения крещеных и некрещеных кантонистов. В действующую армию и в резервные полки за первое десятилетие кантонистских батальонов попало меньше кантонистов-выкрестов, чем некрещеных (1245 против 1548). На «легкую» службу — в музыканты и полковые штабы — некрещеных поступило вдвое больше, чем крещеных (7 против 15). В то же время очевидно, что крещеных евреев скорее, чем некрещеных, брали в ремесло и готовили к трудовой деятельности. Однако, как мы увидим в дальнейшем, это обстоятельство не имело существенных последствий для профессионального роста евреев. Фельдшеров, мастеровых и оружейников из крещеных было ненамного, но все же больше, чем иудеев. Одной из характерных привилегий крещеных кантонистов была возможность работать на оружейных заводах. Евреев на эти работы не брали. Среди фельдшеров, мастеровых и оружейников выкресты составляли соответственно 69 %, 59 % и 57 % от общего числа кантонистов из евреев, принятых на службу. Отчеты по Департаменту изобилуют рапортами об отправке очередной группы кантонистов, принявших православие, на Сестрорецкий и Ижевский оружейные заводы^{338}. Вместе с тем и эта привилегия была весьма сомнительной, поскольку труд на заводах отличался особо тяжелыми условиями, даже по сравнению со службой в кантонистских батальонах.

Очевидный перевес кантонистов-евреев в Черноморском флоте (0 против 180) можно объяснить разве что более терпимым отношением Морского департамента к иудеям и иудейской традиции. Войска внутренней стражи, созданные для выполнения полицейских функций по охране внутреннего порядка, набирались из негодных к военной службе офицеров, физически неразвитых и малоспособных к службе солдат, а также оштрафованных^{339}. В то же время более чем десятикратный перевес некрещеных кантонистов-евреев, распределенных среди военных поселян, над крещеными свидетельствует, вероятно, о том, что отдавали «нехристей» на «перевоспитание», надеясь, что грубая крестьянская среда, отягченная полувоенным бытом и изоляцией евреев-кантонистов от собратьев по службе, сыграет свою роль^{340}. Изучив все донесения о кантонистах «из евреев», Николай I написал на полях рапорта: «Тех, кто принял православную веру, не считать евреями»^{341}. То есть в конце 1830-х крещение евреев представлялось Николаю началом и концом решения еврейского вопроса. Казалось бы, не считаться евреем — это ли не важнейшее преимущество! Однако, как мы увидим, на практике даже столь однозначная резолюция Николая не выполнялась ни командирами батальонов, ни самим императором.

Курс на поголовное крещение прибывших кантонистов из евреев был взят позже — на рубеже 1842–1843 гг. На этот раз инициатива исходила непосредственно от царя. 18 февраля 1842 г. он повелел разослать «секретно, циркулярно» распоряжение, сводящее проблему крещения евреев к формальной процедуре, не требующей никаких особых усилий со стороны командиров кантонистских батальонов. Министр внутренних дел генерал-лейтенант Лев Алексеевич Перовский (1792–1856) распорядился разослать циркуляр по всем военным округам, а кроме того, провести его и разослать через Департамент полиции: «сведения о личности и свойствах ищущих крещения евреев собирать и испытание производить как можно безгласнее, освободив их от представления свидетельств Дум, Ратуш и вообще тех мест, где жили Евреи, а вместо того довольствоваться свидетельствами частных, более известных лиц из общества Христиан, удостоверением местного Полицмейстера или Городничего и где можно Благочинного над Православным Духовенством»^{342}. На практике это означало, что к миссионерской кампании подключались все воинские начальники. Они получали полную свободу действий, не ограниченную ни контролем со стороны вышестоящего начальства, ни ответственностью с их стороны. В это же время происходит крутой поворот в отношении евреев империи в целом, связанный с решительными попытками Николая преобразовать русское еврейство. Решение о крещении кантонистов было частью этого преобразовательного процесса.

В апреле 1843-го, как и в 1839 г., Николай потребовал полного отчета о евреях, обратившихся в православие. Эти отчеты, сведенные в таблице 3.5, ставили под сомнение всю предыдущую отчетность, из которой следовало, что, по крайней мере, одна треть кантонистов приняла крещение. Судя по новым данным, количество принявших крещение было совершенно ничтожным: 5 % в 1842 г. и 2 %, в 1843-м. Это означало, что после распоряжений Николая предоставить ему сведения за 1827–1839 гг., миссионерская кампания в армии не приняла необратимый характер, а, наоборот, заглохла и ее нужно было начинать заново. Полагаю, что политика Николая в отношении еврейских детей, проводимая после 1843 г. с печально известной фанатичностью и последовательностью, во многом объяснялась следующим обстоятельством: в 1843 г. Николай убедился, что ни военная, ни церковная, ни государственная бюрократия не понимает важности обращения еврейских детей в православие и не хочет активно проводить в жизнь миссионерскую линию. Иными словами, прежде чем сломать активное сопротивление еврейских детей, Николаю придется сломать пассивное и потому гораздо более опасное сопротивление своего собственного государственного аппарата.

Таблица 3.5

Рапорт Николаю I Департамента Военных Поселений по предписанию военного министра о евреях, обратившихся в православие в 1842 и 1843 гг.

Источник: РГВИА. Ф.405. Оп. 5. Д. 7370. Л. 6–6 об., 7–7 об.

Отчеты 1842–1843 гг. красноречиво свидетельствовали, что стоит только выпустить ситуацию в батальонах кантонистов из-под контроля, как миссионерская кампания снова сойдет на нет. Поэтому, изучив данные о крестившихся в 1842 г. и за первую треть 1843 г., Николай — совершенно неожиданно для Департамента военных поселений — сделал несколько решительных распоряжений, подкрепленных в дальнейшем регулярными и настойчивыми напоминаниями. Прежде всего он распорядился о предоставлении ему ежемесячных ведомостей, к 25 числу каждого месяца, об изменениях численного состава выкрестов^{343}. Это распоряжение получило форму «приказа № 3» от 26 июня 1843 г.: «Предписываю командирам учебных карабинерных полков и заведений военных кантонистов, месячные ведомости о числе нижних чинов и кантонистов из евреев, принявших православную веру, представлять в Департамент военных поселений по принятой формуле: название батальона; состоит: нижних чинов; кантонистов; обратилось: нижних чинов; кантонистов». Во-вторых, он потребовал данные об ожидаемом в 1843 г. количестве евреев, должных поступить по рекрутскому набору. В-третьих, он распорядился заменить некоторых, состоящих при войсках духовных наставников на «способнейших и благонадежнейших». В-четвертых, он приказал обер-священнику армии разработать краткую инструкцию для полковых священников об обращении евреев^{344}.

В течение 1843 и 1844 гг. Николай был вынужден многократно напоминать о своем решении, прежде чем все участники миссионерской кампании — Синод, командиры батальонов, местные священники — приступили к ее выполнению. Подавляющее большинство командиров кантонистских заведений не осознавало глубокого смысла распоряжения и не догадывалось, зачем надо предоставлять отчеты каждый месяц. Два года Николай получал десятки пустых ведомостей, написанных в жанре бюрократической отписки по схеме «в нашем батальоне состоит евреев столько-то, никто православия не принял»{345}. Николай злился и, противореча собственному приказу, писал на ничего не говорящих рапортах: «представлять тогда, когда получены дополнительные сведения, а не докладывать по частям» (карандашная запись немыслимым николаевским почерком на докладе по Департаменту от 24 июля 1843 г.). В июле, не получив отчетов по нескольким батальонам, Николай приказал присылать отчеты прямо в Департамент, минуя бригадных командиров. В августе он потребовал ускорить работу Синода над «наставлением для обращения». Как только инструкция была готова, он распорядился немедленно разослать ее по батальонам в количестве восьмидесяти экземпляров. В декабре, обсуждая с бароном Корфом успех Тобольского священника, крестившего 48 кантонистов, он высказал мысль, что ему было бы очень приятно, если бы и другие священники также последовали его примеру. В конце декабря это соображение было циркулярно разослано по кантонистским заведениям. В начале января Николай распорядился выделять из казны ежегодно по 57 руб. 14 коп. батальонным законоучителям, обращающим кантонистов в православие, а в конце января он приказал направить этих учителей в батальоны — по два в батальон и по одному в полубатальон{346}. Одновременно Николай отслеживал ежемесячно ход обращения в войсках. Обнаружив, что в сводном отчете по Департаменту неправильно суммированы цифры батальонных отчетов, дающие слишком благоприятное впечатление о ходе кампании, он взял карандаш и принялся исправлять на рапорте: Псковский батальон — крещено не двадцать, а только семнадцать; Киевский — не четыре, а пять; Саратовский — не тридцать, а восемь; всего — не пятьсот два, а сто семьдесят шесть. Глава Департамента, обнаружив правку Николая и убедившись, что отписками не отделаешься, разослал по департаменту секретный циркуляр: в связи с «малым успехом» обращения кантонистов-евреев «вновь подтвердить монаршую волю».

В сентябре 1843 г. ситуация несколько изменилась, хотя из донесений командиров батальонов непонятно, то ли они прибавляли цифры вновь обратившихся к предыдущим, чтобы предоставить желаемый результат, то ли они вписывали в отчетность только вновь крестившихся. Во всяком случае, в сентябре прибавилось 945 новокрещеных, причем половину этой цифры дал Воронежский батальон. Весьма относительный успех Новгородского, Псковского, Архангельского и Тобольского батальонов (73, 53, 98, 48 крещеных) мало что менял в общей картине, где такие многочисленные батальоны, как Оренбургский или Казанский, дали одного-двух выкрестов^{347}. Судя по предоставляемым Николаю сведениям, кампания действительно сталкивалась с трудностями, шла неравномерно и медленно. Кроме Воронежского батальона, где крещение за 1843 г. принял 571 кантонист из евреев и 14 горцев, во всех остальных обратившиеся составляли единицы, в исключительных случаях — десятки. Интересно, что воронежский батальонный священник докладывал в Синод, что обращение полутысячи кантонистов — в значительной мере дело рук полковника Романуса, а не его, священника. Особенно плачевно обстояло с обращением у взрослых евреев — нижних чинов армии. За 1843 г. из 465 нижних чинов, состоящих при кантонистских учебных заведениях на строевых и нестроевых должностях, крещение приняло четверо, т. е. меньше 1 %. За это же время из 3472 кантонистов обратилось 199, т. е. 6 %. Обращались крайне неравномерно. Только в Перми, Томске, Новгороде, Тобольске и Втором учебном корпусе — четырех заведениях из тридцати двух — цифры переваливали за десяток (соответственно, 86, 22, 14, 11, 37). Тем не менее пример Воронежского батальона показывал, что успеха добиться можно. Полковник Романус, наряду со священником Тобольского батальона, был поставлен в пример другим батальонным командирам.

Мы не располагаем помесячными сведениями за 1848–1849 гг. Исходя из донесений начала 1850-х годов мы можем предположить, что именно под впечатлением полученных рапортов, доносящих о темпах крещений еврейских рекрутов, И марта 1849 г. Николай подписал циркуляр, несколько отрезвляющий армейских миссионеров^{348}. Циркуляр гласил: «Подтвердить, чтобы при обращении рекрутов и кантонистов из евреев отнюдь не были употребляемы никакие насильственные меры, противные духу христианского учения. В этих видах увещевание евреев делать не иначе, как под ближайшим надзором местного начальства, не посылая на встречу к партиям кантонистов, для расположения их к принятию православия, унтер-офицеров молодых и неопытных, которые, увлекаясь излишним усердием, могут своими настояниями вынуждать согласие, не основанное на убеждении и потому шаткое и непрочное»^{349}.

Саул Гинзбург считает, что остановить насильственные меры крещения евреев этот циркуляр не мог, да и не преследовал такой цели; он, скорее, «высочайше» одобрял принятые меры и поощрял насильственный миссионерский процесс, а потому являлся воплощением имперского лицемерия и ханжества Николая I^{350}. Здесь Гинзбург, как правило, весьма корректно толкующий документы, допускает модернистскую неточность и рассматривает циркуляр сквозь призму совсем другой эпохи — эпохи, где существует общественное мнение и либеральная печать, где государственный документ должен хотя бы внешне соответствовать условиям большой политической игры. В таких условиях вполне мог бы возникнуть документ, подразумевающий нечто прямо противоположное своему содержанию и подкрепляющийся негласными указами, которые подтверждали бы его двойной смысл. Николаевская эпоха была иной: царю не было перед кем заискивать и не на кого оглядываться; ни либеральной печати, ни общественного мнения, способного критически отреагировать на очередной государственный указ, еще не существовало. Нам не известен ни один документ николаевской эпохи, несущий в себе заряд двойного смысла и подразумевающий прямо противоположное своему содержанию. Поэтому циркуляр 11 марта 1849 г., вероятно, следует читать в прямом смысле — как требование перенести внимание с количества «новых христиан» на их качество. То есть — на глубину и крепость их христианских убеждений.

Активная миссионерская практика продолжалась и после постановления, но стопроцентного успеха начальство добиться так и не смогло. Так, по частному 1852 г. набору в Подольское губернское рекрутское присутствие в г. Ровно на военную службу поступило 49 человек «из несовершеннолетних евреев». Послужной список на пятнадцать евреев из этой группы включает девять человек с русскими именами и семь — без указания русских имен и без упоминания о Святом крещении. Из последних семерых один умер в 1853 г., двое находились в розыске и трое были выписаны из Житомирского госпиталя в Воронежский батальон военных кантонистов. К новобранцам, видимо, применялись меры физического воздействия, сломившие многих, но не всех. Находящиеся в розыске, вместе с пятью другими, были найдены в 1860 г. и крещены. Трое кантонистов, отправленных в Воронежский батальон, оставались иудеями до 1859 г. (дальнейшую их судьбу по имеющимся документам проследить невозможно). Таким образом, из 15 малолетних евреев четверо, т. е. 27 %, отстояли свое еврейство, а один из них — Нахман Корман, прибывший первым по набору, заплатил за это право жизнью^{351}.

И все же, несмотря на то что к концу 1844 г. решение Николая I обращать кантонистов в христианство было наконец доведено до сознания военачальников, миссионерская кампания сталкивалась со значительными трудностями. Кроме очевидных, связанных с неповоротливостью военной бюрократии, существовало еще несколько немаловажных обстоятельств, препятствовавших воплощению политики Николая. Остановимся на некоторых из них. Прежде всего командиры батальонов не всегда могли изолировать еврейских детей от взрослых солдат, служащих в тех же местах на различных должностях в армии. Так, например, когда командир 3-й учебной бригады склонил четырех кантонистов (среди них — Гофман, Беренштейн, Рубак, Лейзенберг) к принятию крещения и они, по его словам, выразили добровольное желание принять православие, все планы командира расстроил рядовой Фроим Фурман. Прикомандированный к Пензенскому внутреннему гарнизону, он был послан в Саратов для шитья сапог для рекрутов из солдатских детей, где отговорил детей креститься. Разгневанный командир, которому удалось переубедить лишь двоих, потребовал немедленно убрать из Саратовского гарнизона и Фурмана, и двух других еврейских рекрутов, занимавшихся пошивом одежды для кантонистов — Шпицмана и Бровермана, чтобы в дальнейшем у него «не могло случиться подобных последствий»^{352}.

Такого же рода жалоба поступила в Департамент военных поселений от подполковника Войденова, командира Казанского батальона, насчитывавшего более полутора тысяч еврейских кантонистов. Объясняя малое число крещений в своем батальоне, он писал 6 июня 1845 г.: «нижние чины из некрещеных евреев, упорствуя сами в принятии православия, примером своим много действуют на непреклонное заблуждение малолетних кантонистов, которые, находясь с ними ежедневно в мастерских, тайно убеждаются ими быть твердыми противу христианской религии, поэтому убеждения не имеют успеха». Покуда не будут высланы из батальона эти нижние чины, по его же отзыву — «весьма хорошие мастеровые» — всего двадцать человек, занимавшихся при батальоне сапожным и портняжным ремеслом, ни о каком убеждении малолетних евреев не может быть и речи. По просьбе подполковника Войденова, 18 человек было переведено в августе 1845 г.^{353}

В местах, близких к черте оседлости, кантонисты находились в постоянном контакте с еврейскими общинами. Командир Ревельского батальона Титков рапортовал в Департамент, что меры убеждения священника Голубцова остались и могут навсегда остаться тщетными, поскольку генерал-лейтенант Паткуль отпускает евреев для проведения богослужения «в кагал». Кроме того, по праздникам евреев «увещевает раввин». Сам Титков запретил кантонистам отправлять обряды веры, особенно еврейскую Пасху, выделил им особую комнату в помещении казармы и не отпускал домой. Николай в ответ строго повелел: «мера преждевременная, пусть ходят в синагогу без изменения»^{354}. Кроме того, даже далеко за пределами черты кантонисты не были в изоляции. Иногда их отправляли домой в краткосрочные отпуска^{355}. Кроме того, они получали финансовую помощь от родителей. Командир Новгородского батальона военных кантонистов майор Якубовский жаловался в Департамент, что все его старания по приведению еврейских детей в христианство остаются безуспешными: «Преткновением сему служит то, как я узнал лично от евреев, что они, вступая в православие, с этим вместе лишаются от родных своих навсегда всякого пособия, почему и остаются непреклонными». Финансовая помощь из дома, регулярная, хоть и минимальная, весьма облегчавшая нищий кантонистский быт, вероятно, оказывалась сильней обещанных и далеко не всегда получаемых наградных денег, значительных, но все же одноразовых.

Кантонисты-евреи не видели особых преимуществ в принятии крещения. Это обстоятельство особо огорчало непосредственное кантонистское начальство. Так, генерал-майор барон Зедделер хвалил выкрестов, умных и способных к фронту, отмечая, что их способности остаются нереализованными, поскольку их запрещено назначать в топографическую службу, в артиллерию и в саперы, что, по мнению Зедделера, «противно учению Евангелия»^{356}. Не помогали и финансовые поощрения. Командир Новгородского батальона упоминал, что выкресты так и не получают положенных им 25 руб., вероятно, из-за кражи казенных денег, характерной для военных заведений в целом и Департамента военных поселений в частности. Те, кто принимал крещение за пределами кантонистских батальонов — будь-то мусульмане, католики или иудеи, — наградных денег не получали вовсе, даже если за них ходатайствовал сам Клейнмихель. Логика отказов была железной: наградные полагаются только солдатским детям и кантонистам, но не солдатам, состоящим на службе^{357}.

Нежелание самих командиров принимать участие в миссионерской кампании также ставило под вопрос ее успех. Действительно, темпы крещений кантонистов из евреев были крайне неравномерны. Так, например, в 1854 г. из 5991 кантониста-еврея крещение приняло 4565 человек, т. е. — три четверти, причем наименьшее число — во втором учебном карабинерном полку, в Ревельском, Смоленском, Омском, Псковском, Тобольском и Астраханском батальонах. Помесячные ведомости показывают, что в упомянутых батальонах, каждый из которых насчитывал от ста до пятисот кантонистов из евреев, крещение за все время приняло меньше 10 % кантонистов. Иными словами, темп миссионерской кампании измерялся одним процентом в месяц. Наоборот, в Казанском батальоне темпы крещения составляли около 10 % ежемесячно^{358}.

Еще одним препятствием к массовому крещению еврейских детей послужило нежелание Священного синода прибегать к мерам увещеваний, практикуемых на местах. В начале 1850-х годов наиболее мрачной была судьба тех еврейских кантонистов, которые попали в Киевский батальон под командование полковника Десимона. Там же, при Киевском батальоне, кантонистам читал уроки Закона Божьего протоиерей Ефим Ремезов, которого считали знатоком древнееврейского языка и талантливым полемистом. Свои соображения о том, как следует переубеждать евреев, он изложил в труде «Краткие извлечения из писем христианина к евреям об истинной вере». Состоящий из 16 статей труд Ремезова ставил себе целью «охладить в евреях суеверную с малолетства приверженность их к неосновательным толкам талмудическим». О том, какое впечатление Ремезов производил на еврейских кантонистов, можно судить хотя бы по тому, что его труд, кроме всего прочего, содержал статьи, доказывающие подлинность кровавого навета («убивать иноплеменника перед Пасхой и пить его кровь») и рассказывающие о «злобной издревле мстительности и бесчеловечности евреев в отношении ко всем народам земли». Как считал Ремезов, его труд заслуживал публикации, поскольку его доводы отличались убедительностью, ясностью и доступностью. Ремезов, ни много ни мало, пытался убедить Священный синод в том, что его труд соответствует основным требованиям христианской риторики. Не называя источник — а им было, разумеется, триединство Св. Фомы Аквинского veritas, caritas, claritas, — Ремезов пытался доказать, что его сочинение доступно, ясно и убедительно. А полковник Десимон даже не сомневался, что труд Ремезова следует немедленно отпечатать и разослать по батальонам, чтобы еврейские кантонисты читали его в свободное время.

В январе 1854 г., сопроводив свой труд пространным письмом и рекомендациями полковника Десимона, Ремезов отправил свой опус в Синод. Обер-прокурор Синода ознакомился с трудом Ремезова, собрал для его обсуждения конференцию Санкт-Петербургской Духовной академии и в своем ответе военному министру не счел полезным рекомендовать его для чтения еврейским кантонистам. В качестве аргументов обер-прокурор Синода назвал уже упомянутые статьи, но главным назвал отсутствие у Ремезова тех самых трех единств — убедительности, ясности и доступности, — о которых говорил автор^{359}. Под таким академическим предлогом Синод отказался от варварского способа убеждения кантонистов из евреев, хотя этот способ, особенно при поддержке непосредственного кантонистского начальства, мог бы дать и, как мы увидим в дальнейшем, давал свои результаты.

Кантонисты из евреев среди товарищей по оружию

В батальонах военных кантонистов проявились два свойства еврейской призывной группы. Еврейские дети, как и двадцатилетние евреи-рекруты, показали низкую, ниже среднего уровня готовность к несению службы и сравнительно высокую, выше среднего уровня степень овладения навыками военной учебы. При поступлении в батальоны еврейские дети по большей части отличались в худшую сторону от своих будущих сослуживцев — солдатских детей. Такие же низкие показатели готовности к военному быту были только у кантонистов — мальчиков Царства Польского^{360}. Наоборот, при окончании срока обучения в батальонах кантонисты из евреев по основным своим параметрам в целом совпадали с основной массой выпускников-кантонистов, а по некоторым даже превосходили их. Сравнение характеристик еврейских рекрутов при поступлении в батальоны и при выпуске в армию дает поразительную картину как адаптационных способностей евреев, так и их умения сохранять признаки этнической самоидентификации.

Среди еврейских детей, поступивших в батальоны кантонистов, нередки были случаи массовых заболеваний. Рассмотрим данные 95-го набора 1831–1832 гг. Из ста еврейских детей, попавших в Витебский батальон, более семидесяти человек оказались больны. Парша и чесотка были обнаружены у шестидесяти пяти человек, у одного — эпилепсия, «золотушность», у четырех — бельма на глазу. После переосвидетельствования двадцать три человека, т. е. 23 % новобранцев, оказались здоровы. В Смоленский батальон в том же году поступило 103 кантониста из Могилевской губернии. Из них пятьдесят четыре оказались больны, причем по крайней мере у семнадцати обнаружили паршу, а у тридцати четырех — чесотку. Из 133 человек, поступивших в Ярославские батальоны из Волынской губернии, у двадцати была парша, у пятидесяти четырех — чесотка. Из ста пятидесяти шести поступивших в Псковский батальон по набору из Белостокской и Гродненской губерний здоровыми оказались всего тринадцать человек. У остальных болезни распределялись таким образом: лишай — у одиннадцати детей из Белостока и шести из Гродно, легкая форма чесотки, соответственно, у девятнадцати и шести, сильная чесотка — у сорока трех и девятнадцати, слабая парша — у одного и пяти, сильная — у девятнадцати и трех, чесотка — у четырех и двух, венерическая чесотка — у двух из Белостока. Кроме того, один новобранец был признан комиссией слабоумным, поскольку он «не отвечал на вопросы присутствия». По тому же набору в Смоленский батальон попало пятьдесят три рекрута, из них четыре с паршой, пятнадцать с чесоткой. Если предположить, что критерии при осмотре кантонистов, прибывших на службу, более или менее совпадали, оказывается, что в юго-западных (украинских) губерниях ситуация обстояла лучше, чем в Литве и Польше. Из семидесяти шести человек, поступивших в нижегородские кантонисты по набору из Подольской губернии, только трое были отправлены в больницу. Из тридцати восьми поступивших в Воронежский батальон из Киевской губернии всего один оказался больным. В большинстве своем, по показаниям партионных офицеров, дети заболевали в пути, хотя сами кантонисты при опросах говорили, что были больны еще до призыва^{361}. Дети, вероятно, полагали, что если они докажут, что были больны до призыва, то их комиссуют по болезни, которую по недосмотру пропустила рекрутская комиссия. В то же время партионные офицеры хотели снять с себя вину за прием заведомо негодных рекрутов, и поэтому небезосновательно валили вину на антисанитарные условия дорожного быта^{362}.

Батальонное начальство ужасалось медицинскому состоянию новобранцев-евреев и жаловалось в Департамент, но в течение десяти лет после начала призыва евреев никаких мер к исправлению ситуации не принималось. В 1835 г. в Витебский батальон прибыла группа еврейских детей, набранная в Витебской и Могилевской губерниях. Командир батальона полковник Колтовский направил в Департамент жалобу, что из прибывших 198 еврейских детей всего 9 здоровых, остальные 187 больны чесоткой, паршой и коростой, а также отличаются многочисленными физическими недостатками. При учиненном полковником разборе дела все опрошенные кантонисты показали, что упоминали в рекрутском присутствии о своих болезнях и недостатках, но комиссия освидетельствовала их как годных к службе^{363}. Среди тех, кто в 1839 г. попал в Витебский батальон, воспалением легких болели 49 человек, чесоткой — 49, горячкой — 9, различного рода лихорадками — 54, венерическими болезнями — 3, язвами — 8, паршой — 18, 30 человек жаловались на грыжу, 30 отличались физической слабостью, трое имели золотушный вид^{364}. Поскольку по свидетельству рекрутской комиссии кантонисты не заявляли в рекрутских присутствиях о болезнях, их не возвращали домой, а оставляли в батальонах. Среди незначительного числа комиссованных евреев было столько же, сколько христиан^{365}. Только спустя десять лет, в 1840 г., многолетние жалобы военачальников в Департамент на низкий уровень требований, предъявляемых рекрутскими присутствиями к призывникам, привели к тому, что Департамент, наконец, предложил осматривать партию новоприбывших вместе с медицинским чиновником, а также заявлять о неспособных к службе в самих рекрутских присутствиях^{366}.

Низкий уровень медицинского контроля характеризовал не только еврейских детей. Рапорты и отчеты по всему заведению военных кантонистов изобилуют жалобами на дурное санитарно-медицинское состояние батальонов. Инспектор Симбирского батальона докладывал: «одежда на кантонистах очень хороша, фронтовое учение порядочно, хозяйственная часть весьма хороша, кровати и матрасы имеют вид отличный», и тем не менее «число больных кантонистов значительно»^{367}. Основная причина заболеваний кантонистов — антисанитарные условия их быта по дороге в батальоны. Командир 2-го учебного карабинерного полка писал Клейнмихелю 19 мая 1831 г.: из 207, поступивших в полк, 121 одержим сильной чесоткой, у 23 застарелая парша на голове, трое больны воспалением глаз, у одного кантониста — язва на мошонке и еще у одного — горячка. Иными словами, 73 % поступивших страдали заболеваниями, которые по реестру болезней считались достаточными причинами для «возвращения в естественное состояние», т. е. для увольнения из армии. Однако никто из них не был возвращен домой^{368}. В 1831 г. в лазарет Санкт-Петербурга было доставлено восемь кантонистов с чесоткой, которую, как оказалось, они получили от хозяев постойных квартир. По этому поводу поступило распоряжение не размещать кантонистов в таких домах, однако оно так и осталось на бумаге, поскольку инспекцией постойных квартир никто не занимался^{369}.

Кантонистов лечили варварскими способами. От всех болезней (включая трахому, горячку и понос) фельдшеры прописывали касторку. Практиковались также коллективные способы лечения. Так, по свидетельству кантониста прусско-польского происхождения, детей приводили в баню, обмазывали куриным пометом, серой и дегтем, загоняли в парилку на верхнюю полку и, подстегивая их розгами, не давали спуститься вниз, пока зуд не унимался^{370}. Этот жестокий, но действенный способ коллективного излечения перекочевал — слово в слово, с той же парилкой, рядовыми, пучками розог, падающими с верхних полок детьми — в еврейскую художественную и мемуарную литературу, где из варварского способа лечения превратился в особую изуверскую пытку, с помощью которой начальство пыталось склонить кантонистов из евреев к переходу в православие^{371}.

В середине 1850-х годов, ко времени переподчинения кантонистских школ Управлению училищами военного ведомства, санитарное состояние батальонов несколько улучшилось, даже если учитывать, что цифры заболевших традиционно занижались начальством. В 1858 г. в Саратовском батальоне военных кантонистов насчитывалось восемь рот, от 133 до 346 человек в роте. Всего в батальоне служило 1611 кантонистов. Из них 506 квартировали по обывательским квартирам в Смоленске, 886 — по деревням. В июле 1858 г. больных оказалось 32 человека: у девятнадцати — воспаление глаз (трахома), у троих — падучая (эпилепсия), по два — с поносом, язвой желудка и венерическими заболеваниями, по одному — с тифом и желтой лихорадкой. Четыре человека в июле умерло — трое православных и один из евреев^{372}. Если считать, что четверо умерших также болели, оказывается, что больных в батальоне насчитывалось 2,2 %. В это же время заметно повысились медицинские требования к еврейским рекрутам, участились случаи их комиссования по непригодности или по болезням^{373}.

Проблема смертности в батальонах — особо болезненная в связи с печально известным герценовским примером еврейских детей-кантонистов, которые «мрут, как мухи»^{374}, — не поддается однозначному решению. Во-первых, потому, что статистика такого рода специально не запрашивалась, а значит, и не велась. Во-вторых, потому, что ее скрывали всеми способами. Так, например, официальный историк Военного министерства рассказывает, что лазаретами пользовались для манипуляции сведениями об уровне смертности^{375}. В-третьих, отсутствовала сколько-нибудь приемлемая сравнительная отчетность. Так, из отчета командира Казанского батальона за 1838 г. мы узнаем, что среди выпускников батальона трое умерло — один христианин и два еврея. В Троицком батальоне единственным умершим в 1838 г. был еврей. В Пермском батальоне, где было значительное количество евреев, среди четырех умерших в 1839 г. не было ни одного еврея^{376}. Разумеется, вряд ли из этих скудных данных можно сделать приемлемый вывод. Более полные сведения также не позволяют прийти к сколько-нибудь вразумительному решению. Приведенная выше сводная таблица за 1827–1840 гг. дает представление о смертности среди выкрестов и евреев, но не дает возможности сравнить смертность среди евреев с общей смертностью по заведениям военных кантонистов. С другой стороны, соотношение «192 умерших еврейских выкреста против 350 умерших евреев» вряд ли означает, что евреев умирало больше из-за того, что над ними издевались, склоняя к переходу в православие; такой вывод был бы неправомерен хотя бы потому, что в целом за этот период евреев в батальонах служило в два раза больше, чем выкрестов. Единственный способ выйти из области случайных цифр — это принять число выкрестов, прошедших службу в батальонах военных кантонистов в указанные годы, за номинальное число христиан и сравнить их с оставшимися в своей вере как с целостной еврейской группой. В этом случае мы получим практически одинаковый процент смертности как среди христиан, так и среди евреев. Для христиан он составит 4,8 % (192 умерших из 3992), для евреев — 5,5 % (350 умерших из 6391)^{377}. Из этого мы можем сделать осторожный вывод: по уровню смертности евреи не выделялись из общей массы кантонистов^{378}.

Существовало несколько характерных признаков, по которым еврейского кантониста можно было выделить из общей массы. Прежде всего — преступность. Даже при полном пренебрежении статистикой этого рода, на основании немногочисленных косвенных свидетельств можно утверждать, что уровень преступности среди еврейских детей — служащих батальонов — был ниже, а уровень дисциплины выше общего уровня в батальонах. Рассмотрим, к примеру, сводный отчет о побегах нижних чинов и кантонистов в 1853 г. Из него следует, что побеги среди солдат христианского вероисповедания составили сорок три в год, среди солдат-евреев — ноль, среди кантонистов-христиан — пять (в одном из этих пяти случаев бежал выкрест из евреев) и, наконец, среди кантонистов-евреев — один. Заметим, что среди бежавших нижних чинов подавляющее большинство — солдатские дети из кантонистов и бывшие кантонисты. Единственный бежавший за этот период кантонист из малолетних евреев был отправлен для поправления здоровья в деревню под Ярославлем и не вернулся из отпуска. Даже если предположить, что он бежал, соотношение евреев-дезертиров к христианам-дезертирам составит один к пяти.

Одна из самых характерных черт кантонистского быта — воровство^{379}. Убогая и строго регламентированная кормежка в сочетании с запретом выносить из гарнизонных столовых хлеб вынуждала кантонистов искать себе пропитание всеми доступными способами. Как правило, батальонные начальники закрывали на воровство глаза и даже покрывали виновных. За воровство съестного не наказывали и дел не заводили. Воровство проходило в кантонистских батальонах по линии быта, а не по линии Аудиториатского департамента (предшественника Военно-судного ведомства). Кантонисты терроризировали воровством и жульничеством как военных поселенцев, так и крестьян, торгующих на воскресных базарах. Умение украсть и не быть пойманным считалось особым искусством. Кантонисты устраивали нечто похожее на спортивное состязание, целью которого было украсть сдобную булку, пирог с мясом или калач. Мемуары русских кантонистов не позволяют определить, какое место занимали кантонисты из евреев на этих своеобразных состязаниях. Единственный уникальный случай, свидетельствующий о высоком мастерстве еврейских кантонистов в этой области, — пари, которое заключил во время смотра в 1856 г. под Уманью царь Александр II с генералом Трескиным. Когда начался смотр и учение, кантонист Ходулевич, из могилевских евреев, известный на весь дивизион своими блестящими воровскими способностями, ухитрился украсть у Александра II его карманные часы, за что и был награжден из рук изумленного царя двадцатью пятью рублями^{380}.