Евреи в русской армии: 1827—1914.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В отличие от многих нееврейских воспитанников кантонистских заведений, еврейские дети были взяты в крепостные военного ведомства из семейной среды и из мещанского сословия. В батальонах кантонистов они оказались на ступень ниже того сословия, к которому принадлежали. В отличие от детей военных поселян еврейские дети совершенно не были готовы к такому опыту. Об этом повествует обширная литература, как мемуарная, так и историографическая, приводящая множество примеров бесчеловечного обращения с кантонистами из евреев со стороны их непосредственного военного начальства^{315}. Эта литература рассматривала еврейского кантониста изолированно, вне его специфического социального и военного контекста. Иными словами, кантонист оказывался один на один со всей русской государственной машиной, озабоченной будто бы только тем, как бы загнать его в православие^{316}.

Действительно, представление о еврейском солдате как жертве режима восходит прежде всего к образу еврейского солдатика-кантониста, чью судьбу оплакивало не одно поколение русско-еврейских историков^{317}. С нашей точки зрения, такое представление содержит в себе некую долю истины. Достаточно упомянуть, например, то обстоятельство, что всех малолетних кантонистов было разрешено оставлять у родственников и при родителях — кроме еврейских детей. Последних по статусу приравняли к сиротам и распорядились не отпускать домой, «каких бы лет они ни были»^{318}. Тем не менее «сиротский» статус никак не объясняет особенностей военной карьеры, службы, быта и самоощущения еврейских кантонистов. Что же такое кантонист из евреев, десяти-двенадцатилетний мальчик, оторванный от чадолюбивых родителей и отправленный за сотни километров от дома в казарму, в совершенно незнакомый быт, в иноязычную среду, печально известную своей многовековой ксенофобией? Кем он стал за годы пребывания в батальонах? Как он отреагировал на навязанное ему крещение и что в действительности он обрел? Чем он отличался от своих сотоварищей по службе и чем походил на них?

Чтобы ответить на эти вопросы, рассмотрим три аспекта, по большей части обойденные вниманием отечественных и западных исследователей. Во-первых, анализируя отчеты о состоянии батальонов военных кантонистов, мы ответим на вопрос, действительно ли рекрутчина была введена для того, чтобы насильно интегрировать русских евреев в доминирующую православную культуру. Для этого мы проследим, каким образом формировалась миссионерская концепция Николая I в отношении еврейских рекрутов и как на нее реагировали еврейские дети-кантонисты. Во-вторых, мы остановимся на некоторых аспектах статистики и быта кантонистов-евреев и попытаемся определить особенности еврейской этнической группы в кантонистской среде с момента попадания в рекрутское присутствие и до распределения на службу в армию. Особое внимание мы уделим медицинскому состоянию батальонов, преступности в кантонистской среде и профессиональным качествам еврейских кантонистов. Мы не будем подробно останавливаться на учебном процессе кантонистских заведений: он был общим для всех кантонистов, независимо от их происхождения, а кроме того, он достаточно полно освещен историками русской армии^{319}. В-третьих, мы расскажем о закрытых расследованиях второй половины 1850-х годов, которые дают ретроспективную картину кантонистского быта и подводят неожиданный итог государственному миссионерству эпохи Николая I.

Миссионерский замысел

Как справедливо предположил Саул Гинзбург, призыв евреев в армию и наборы кантонистов из евреев не были частью имперского миссионерства. Мысль привести к крещению евреев, попавших в армию, возникла после обложения евреев рекрутской повинностью, а не до нее и возникла поначалу как нечто второстепенное по отношению к их военной службе. Цифры статистических отчетов 1820—1830-х годов наглядно свидетельствуют, что политика по отношению к солдатам-евреям не была частью тщательно продуманного николаевского замысла, коварно воплощенного его злым гением. Отношение Николая I к еврейскому элементу в армии складывалось постепенно. В том, как оно формировалось, заметны и нерешительность Николая I, и его сомнения, и противоречия. В целом Николаю I не было свойственно глобальное стратегическое мышление, умение придумывать и продумывать крупные далекоидущие проекты. Проигранная им Крымская война, приведшая, как полагают некоторые русские историки, к самоубийству Николая, вскрыла его стратегическую беспомощность^{320}. С другой стороны, Николай I был до мозга костей человек военной дисциплины^{321}. Контроль за всеми обстоятельствами начатых им проектов он осуществлял чрезвычайно тщательно, скорей как тактик, чем как стратег. Тактика была его сильной стороной. Он приходил к решению путем длительного отслеживания того или иного процесса и только после того, как самостоятельно вникал в дело, принимал решение^{322}. Проведенное Николаем следствие по делу декабристов, с которого начинается его царствование, продемонстрировало как его первоначальную растерянность и нерешительность, так и его умение анализировать развитие событий и с немалой выгодой для себя реагировать на них. По-видимому, именно стихийная реакция армейского начальства на появление значительного количества «нехристей» в войсках и привела Николая к мысли придать вялому процессу крещения управляемый административный характер.

Здесь нужно сделать оговорку: крещение по православному обряду ожидало не только евреев. Насильственному переводу в православие подвергались лютеране, католики и магометане^{323}. Интенсивность миссионерской кампании в среде кантонистов была обусловлена значительным количеством детей инородческого происхождения. Вместо того чтобы разыскивать представителей неправославного духовенства для приведения кантонистов-инородцев к присяге, тем более раввинов, батальонному начальству гораздо проще было обратить инородцев в православие. Поэтому следует разделять стихийную местную инициативу и решение, принятое на государственном уровне. Как и во многих других случаях, проблему крещения еврейских кантонистов Николай I сформулировал «индуктивно»^{324}, спустя пятнадцать лет после введения рекрутской повинности для евреев.

То немногое, что мы знаем об отношении Николая к еврейским рекрутам первого призыва, подкрепляет наше предположение. Первую группу взрослых евреев (около тысячи человек^{325}), призванных в армию в самом конце 1827 г., Николай распорядился направить во флот (Балтийский и Черноморский). 12 декабря следующего года Николай отправился в Кронштадт — возможно, с общей инспекцией, а может, и специально для того, чтобы взглянуть на еврейских рекрутов^{326}. Во всяком случае, мы знаем, что Николай лично осмотрел Морскую гавань, штурманский экипаж, адмиралтейство — и вдобавок всех евреев, принятых по первому рекрутскому набору. Видимо, осмотром Николай остался доволен: по его окончании он приказал выдать всем евреям по одному рублю, фунту говядины и по чарке вина. А принявшим православие — по пять рублей, два фунта говядины и две чарки вина. Оставим анализ нравственной подоплеки этих цифр жанру исторической публицистики: для нас важно, что как Николай, так и непосредственное кронштадтское начальство не имели ни малейшего понятия, кто же из трехсот евреев, служащих в Кронштадте, перешел в православие. Последнее обстоятельство прояснилось только тогда, когда прикинули общий расход средств на еврейских рекрутов — 423 руб. 92 коп. — и подсчитали, какому экипажу сколько причитается. Оказалось, что из 305 человек по пяти рублей полагалось всего восьми, т. е. 2,6 %.^{327}

Если предположить, что Николай приезжал в Кронштадт проверить, как выполняется его тайное распоряжение — приступить к обращению евреев, результат был бы другой. Очевидно, перед нами совсем другая ситуация: Николай, просвещенный монарх, убежденный в преимуществе православия, еще не принял окончательного решения и не сообщил об этом военной администрации — ни в виде секретного послания, ни в виде устного пожелания.

Миссионерская кампания и ее результаты

Как происходила миссионерская кампания и с какого времени процесс крещения еврейских детей можно называть «кампанией»? Прежде всего у этой кампании был вполне объяснимый социокультурный контекст: быт и учеба кантонистов. По приказу начальника Главного штаба от 31 октября 1827 г. еврейских детей полагалось содержать «наравне с христианами». Поэтому в батальонах евреев-кантонистов прежде всего усадили за общий стол со всеми и на просьбы общинных депутатов обеспечить их кошерной пищей ответили решительным отказом. У кантонистов, достигших совершеннолетия (13 лет — время совершения обряда бар-мицва), отобрали тфиллин («десять заповедей, которые они надевают на голову», как в документах). Их обучили общеобязательным в кантонистских заведениях православным молитвам и церковным песнопениям. Из Смоленского батальона доносили, что еврейские мальчики вместе со всеми учатся по русской азбуке, где, помимо прочего, помещены тексты молитв, и каждый день читают молитву «Всемогущий Боже»^{328}. Казалось бы, сама обстановка располагала к массовому обращению — тем не менее никакого массового обращения не произошло.

За полтора года, прошедших со времени первого призыва, на службу поступило 1862 еврея-кантониста. Из них согласились принять крещение 125 человек, т. е. 6,6 % (см. таблицу 3.1). Если бы зверства «дядек» и фельдфебелей были частью заранее продуманного плана, спущенного из канцелярии военного министра, вряд ли число принявших крещение было бы столь ничтожно. Кроме того, в конце 1820-х годов еще не существовало никакого плана высылки евреев-кантонистов за пределы черты оседлости, и администрация не ставила себе целью пресечь их общение с местными общинами. Из семи существовавших к 1829 г. батальонов военных кантонистов пять базировались в самой черте, а два находились в непосредственной близости от нее и в местах, где полулегально проживало еврейское население. И все же прямая зависимость между количеством принявших крещение и дальностью их батальонов от черты оседлости проявила себя уже на ранних этапах призыва. Наименьшее число крещеных оказалось в Киевском, Херсонском и Екатеринославском батальонах, т. е. размещенных непосредственно в черте оседлости^{329}. Наоборот, в батальонах Пскова и Смоленска, расположенных за чертой, число принявших крещение вдвое превышало число выкрестов в батальонах, расположенных в пределах черты. В Псковском, Смоленском и Рижском батальонах выкресты составляли 13 %, 15,2 % и 11 % соответственно. Командир Витебского батальона, где выкресты составили 26 %, либо по ошибке, либо преднамеренно приписывал выкрестов из лютеран и католиков к выкрестам из евреев и получал в результате высокий процент крещений. Во всяком случае, к февралю 1829 г. прибавилось еще несколько крещеных — шесть человек евреев в Рижском полубатальоне, два в Смоленском и шесть в Витебском^{330}. К февралю количество крещеных в трех батальонах достигло соответственно 13 %, 16 % и 30 %.

Таблица 3.1

О числе рекрутов из евреев, принявших христианскую веру к январю 1829 г.

* В оригинале цифры, выделенные курсивом, дописаны пером и карандашом — в дополнение к основному показателю. Здесь и далее мы оперируем суммарной величиной.

Источник: РГВИА. Ф. 405. Оп. 2. Д. 1662. Л. 1–2.

В целом процесс шел крайне медленно. За исключением Витебского батальона, казалось, процессом и вовсе никто не управляет. Управляющий Департаментом военных поселений генерал-адъютант Клейнмихель регулярно получал донесения о вновь обращенных в православие, хотя никаких качественных изменений и скачков не было. Выкрещивались по одному, по два, видимо, под влиянием слабых увещеваний и опираясь на личные доводы. Полковник Веймарн докладывал 10 июня 1829 г.: «Вверенного мне полка кантонисты из евреев Псковского полубатальона Меир Сукенин и Ицко Розенталь при принятии греко-российской (т. е. православной. — Й. П.-Ш.) веры восьмого числа сего месяца наречены первый из них Петром Петровым, а последний Александром Петровым, о чем Вашему сиятельству почтеннейше честь имею донести»^{331}. В 1830 г. граф Блудов запрашивал генерал-адъютанта Чернышова, управляющего Главным штабом, сколько отводить времени для подготовки еврейских рекрутов к переходу в терпимые исповедания, причем запрос был переслан римско-католической коллегии. Из этого документа следует, что через три года после первого призыва государственная администрация не представляла себе, в какие исповедания должны или могут переходить еврейские рекруты, ни тем более каков должен быть подготовительный период^{332}. Более того, из записок генерал-адъютанта Бенкендорфа начальникам различных округов жандармского корпуса следует, что шеф жандармов в 1828 г. категорически, в приказном порядке требовал от начальников кантонистских батальонов, чтобы те не предпринимали решительно никаких попыток склонить еврейских мальчиков в православие, чтобы еврейским детям в батальонах дозволяли видеться с родными и чтобы в батальонах пресекались попытки издевательств христианских мальчиков над еврейскими^{333}.

Местное начальство, похоже, не осознавало, на какую из неправославных групп рекрутов следует обратить миссионерский пыл. На всякий случай крестили и евреев. Из этого можно сделать вывод, что никаких прямых инструкций о миссионерской деятельности среди евреев ни в 1827-м, ни в 1828 г. не поступало. Более того, полученные в Штабе военных поселений доклады о крещениях, как правило, содержали цифры приведенных в христианство евреев вперемешку с цифрами окрещенных в православие лютеран и католиков. В летних рапортах встречаются следующие цифры: три крещеных в Смоленском полубатальоне, один в Ревельском и десять в Псковском. Эти десять принявших православие в Псковском полубатальоне выкрещены из лютеран, хотя Клейнмихель просил данные только по евреям^{334}. Как в 1828 г., так и впоследствии, при ужесточении миссионерского курса, подобного рода статистическая неразбериха весьма способствовала тому, чтобы на стол Николаю ложились раздутые, не соответствующие действительности цифры.

Не раньше лета 1829 г. Николай предпринял вялую попытку вмешаться в процесс обращения евреев. 18 июля, прочитав рапорт командира Санкт-Петербургского батальона, отдал распоряжение: «объявить Оберпрокурору Синода, дабы вообще священники, при батальонах военных кантонистов состоящие, были разрешены единожды раз навсегда. Кантонистов из евреев, объявляющих желание принять православную веру, крестить по обрядам церкви, не испрашивая впредь разрешения от духовного начальства». Однако полковые священники не были готовы принимать евреев в православие; меньше всего они были похожи на изуверов-инквизиторов, наперегонки загоняющих евреев в христианство, дабы удостоиться ордена Св. Станислава за миссионерскую деятельность, какими их рисует еврейская историография.

Картина в конце 1820-х была существенно иной, да и в 1840-х она отличалась от принятых представлений. В отношении евреев священники, похоже, не проявляли никакой личной активности, ожидая распоряжений сверху. По каждому поводу они испрашивали разрешения вышестоящего синодального начальства. Желание Николая привести еврейских рекрутов к крещению вызывало недоумение и даже смущение некоторых из них. Во всяком случае, до 1829 г. этому желанию не было придано четкой законодательной формы и оно не было подкреплено соответствующими устными распоряжениями. Спустя два месяца после получения циркуляра Николая священник Стефан Славский писал начальнику отделения по батальонам военных кантонистов Перовскому: «На отношение Вашего Высокоблагородия от 17 сентября сим честь имею уведомить, что о евреях, желающих принять христианское крещение, мне от начальства моего еще никакого предписания на сей счет не поступало»^{335}. К письму Стефана Славского была приложена записка с искренней жалобой одного из военных чинов на неповоротливость бюрократии: священники, дескать, до сих пор не имеют разрешения крестить евреев! Эта жалоба означала, что в отношении магометан, лютеран и католиков такое разрешение существовало или не требовалось. Должно было пройти еще немало времени, чтобы синодальный аппарат, царские распоряжения и громоздкая военная бюрократия согласовали свои действия в отношении евреев.

Ситуация стала несколько меняться ко второй половине 1829 г. В новообразованном Житомирском батальоне крещение приняло 33 кантониста из евреев. В Киевском добавилось еще шесть; в Черниговском — один; в Ревельском — девять, в Псковском — четыре. Во второй учебной карабинерной роте на 149 кантонистов из евреев оказалось девять выкрестов. В Киевском батальоне — к его характеристике мы еще вернемся в конце этой главы — наметился миссионерский прорыв: из 159 евреев 129 приняли крещение. К концу года кантонистов-евреев распределили в другие подразделения и победно рапортовали в Петербург: в Киевском батальоне военных кантонистов рекрутов из евреев 73, принявших крещение 136 (sic!). Разумеется, в приводимых данных не было никакой индексации. Мы не знаем, сколько среди этих 136 выкрестов из евреев, сколько — из лютеран и сколько — из католиков. Важно отметить, что, обратив внимание на эти дутые цифры, Николай сделал распоряжение на донесении из Киевского батальона военных кантонистов: выдать по 25 руб. каждому еврею из принявших крещение для создания ему особого капитала{336}. Это распоряжение стало основой закона. На этом первый этап миссионерской кампании завершился. Вплоть до конца 1830-х годов Николай не принимал никаких волевых или принципиальных решений по поводу кантонистов из евреев, в чем нас убеждает сплошной просмотр описей фонда Департамента военных поселений за весь период между 1829 и 1839 гг.

Спустя десять лет, в 1839 г., Николай вновь потребовал отчет о положении дел с кантонистами из евреев. Командиры батальонов и учебных рот военных кантонистов составили донесения графу Клейнмихелю, включающие данные, свидетельствующие как о нынешнем положении дел, так и за прошедший с 1827 г. период. Эти данные свели к единому общему рапорту, который и был представлен царю (цифры рапорта в таблице 3.2). Как ясно из этого документа, к лету 1839 г. во всех подразделениях военных кантонистов состояло 4413 кантонистов из евреев. Из них две трети — 69 % — составляли «оставшиеся в своей вере», т. е. кантонисты иудейского вероисповедания, и одну треть — выкресты. В Псковском, Казанском и Оренбургском батальонах евреев оказалось в десять раз больше, чем выкрестов. В Пермском их было почти поровну. В Воронежском и Саратовском выкрестов насчитывалось в два — пять раз больше, чем «оставшихся в своем вероисповедании». Интересно отметить рвение командиров 3-го и 4-го карабинерных полубатальонов, где выкресты составили подавляющее большинство. Весьма неожиданны статистические сведения из Сибири. Загнанные в самую глушь империи, сибирские кантонисты продемонстрировали неслыханную стойкость. Батальоны Омска, Тобольска, Иркутска, Красноярска не дают ни одного наличного кантониста из выкрестов в этот период^{337}. В целом общая картина соотношения кантонистов-евреев и выкрестов 2:1 могла оказаться полной неожиданностью для Николая. Тогда, видимо, он и потребовал более полный и детальный отчет о кантонистах из евреев за весь период с 1827 г. (данные рапорта представлены в таблице 3.3).

Таблица 3.2

Кантонисты из евреев, принявшие христианство к 11 июня 1839 г.

Источник: РГВИА. Ф. 405. Оп. 5. Д. 3771. Л. 3–4.

Таблица 3.3

Справка о численности военных кантонистов из евреев с начала призыва евреев в армию по 1 мая 1840 г. (составлена 23 мая 1840 г.)

Источник: РГВИА. Ф. 405. Оп. 5. Д. 4468. Л 1–3.

По своим основным цифрам этот новый рапорт, включающий данные за тринадцать лет — с осени 1827 г. до января — марта 1840 г. — в целом повторял картину 1839 г. Из 10 383 евреев, прошедших через кантонистские батальоны с 1827 по 1840 г. и распределенных в войска, чуть меньше двух третей, а именно 61,5 %, не приняли, а чуть более одной трети, т. е. 38,5 %, приняли православие.

Таблица 3.4

За период с 1827 по 1840 г. убыло в армейские и резервные корпуса по распределению