Евреи в русской армии: 1827—1914.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Совершенно неожиданно военно-морское начальство при Николае I оказалось и более дальновидным, и более терпимым, чем, скажем так, сухопутная часть Военного министерства. Многие инициативы, которые только в эпоху Великих реформ появятся на повестке дня, уже в 1820—1830-е годы были воплощены на флоте. Так, в 1829 г. виленский раввинат обратился в Министерство внутренних дел с просьбой послать раввинов к малолетним рекрутам и получил отказ^{207}. А за год до этого, в августе 1828 г., морское ведомство согласилось с ходатайством и допустило в Кронштадт к еврейским морякам шкловского (или Могилевского) жителя Илью Ромма для отправления богослужения^{208}. Морское ведомство регулярно и подробнейше информировало начальников о еврейских праздниках, т. е. о днях, когда подчиненным следовало предоставлять отгулы. Оно категорически требовало от офицеров, чтобы те обеспечили еврейским солдатам возможность употреблять особую пищу в период пасхального запрета на квасное. Оно позволяло строить и даже покрывало расходы на строительство молельных домов для мусульман и иудеев — так, было возведено специальное молельное здание в Кронштадте^{209}. Черноморской военной администрации удалось убедить Николая (тот решительно не хотел дозволять евреям жить в Николаеве и Севастополе) снизойти и все же позволить евреям-морякам оставлять при себе на жительство немощных родителей-стариков^{210}. Похоже, морское ведомство — единственное из всех подразделений Военного министерства заботилось о святости субботы: когда в Морской департамент пришел запрос, «можно ли в субботние дни высылать в работу евреев в случае экстренных работ по адмиралтейству», вице-адмирал Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен ответил, что суббота у евреев — самый священный день, и в ходатайстве решительно отказал^{211}.

Не дожидаясь специальных распоряжений о капелланах и следуя николаевским же указам, портовая военная администрация позволяла евреям-морякам избирать себе из своей среды раввинов, а последним предписала исполнять духовные требы по военно-морским госпиталям. Судя по служебной переписке, действия морского ведомства в этом отношении были последовательны и эффективны, покуда не вмешался Николай. В 1837 г., когда понадобилось сменить заболевшего севастопольского раввина и поставить на его место другого, чтобы обслуживать 1117 военнослужащих-евреев, Николай написал на ходатайстве морского ведомства: «Повременить»^{212}.

Однако этот полузапрет был не повсеместным. На Балтийском флоте ситуация оставалась по-прежнему благоприятной. В некоторых случаях военно-морская администрация даже ходатайствовала о допуске военнослужащих-раввинов к экзаменам на получение ими трети прапорщичьего жалованья, а также о назначении исполняющим обязанности по госпиталям раввинам из нижних чинов прибавочного жалованья, как и всем другим священникам иностранных исповеданий^{213}. Так, например, случилось с рядовым ластового экипажа Маркусом Вульфовичем — ему испрашивалось дополнительно 100 руб.^{214} И нельзя винить морское ведомство в том, что жалованья он не получил и ходатайство было отклонено: Военное министерство только через двадцать лет разрешило оплату работы раввинов по военным госпиталям, да и то со скрипом.

В дореформенную эпоху распоряжение о назначении раввинов на должности военных капелланов так и не было реализовано. 24 октября 1853 г. его формально отменили. Николай I написал на рапорте Инспекторского департамента: «В армии не должно быть никаких раввинов с оплатой от казны». Он также распорядился исключить из Свода военных законов статью 389, предполагавшую возможность такой оплаты^{215}. Об отмене сообщили секретным циркуляром, разослав его по корпусам. Но сам закон из Свода убрать забыли, так что формально он как бы продолжал действовать. Более того, он снова появился в новом варианте Свода, вышедшего в 1859 г. (статья 385).

Только лишь в декабре 1856 г. Военное министерство несколько изменило свою позицию по вопросу о капелланах и приняло решение оплачивать расходы муллам и раввинам (двуколку и 60 коп. командировочных в день) за приведение к присяге мусульман и евреев, служащих в войсках, а также за исполнение для них других обрядов^{216}. В мае 1859 г. военный министр отдал распоряжение платить духовным (не казенным) раввинам за каждое посещение ими больных и умирающих евреев в военных госпиталях^{217}. Однако, как и многие другие такого рода указания и циркуляры, это распоряжение в одних округах было воплощено сразу, в других — двенадцать лет спустя. После длительного обсуждения вопроса, на каком основании следует возмещать расходы представителей неправославных конфессий, в 1871 г. Военное министерство решило ежегодно выплачивать имамам и раввинам по 28 руб. 57 коп. за каждый посещаемый ими госпиталь. В то же время православным священникам было решено ежегодно выплачивать 36 руб. плюс 7 руб. 20 коп. на закупку необходимых религиозных аксессуаров^{218}. В 1872 г. Военное министерство снова обратило внимание на то, что нижние чины неправославных конфессий умирают в военных госпиталях без исполнения духовных треб и что такое положение следует считать недопустимым^{219}. Из немногих дошедших до нас документов явствует, что Военное министерство придерживалось принятого решения: так, например, с 1859 г. раввин Ашкенази опекал еврейских солдат, находящихся на излечении в Люблинском военном госпитале, и ежегодно получал из казны за исполнение духовных треб 28 р. 57 коп. Когда в 1867 или 1868 г. он скончался, местное военное начальство позаботилось о том, чтобы на его место был допущен новый городской раввин^{220}.

Несмотря на либеральные реформы, в 1860—1870-е годы, задолго до резкого поворота вправо, Военное министерство проявляло все больше симпатий к мусульманам и все меньше — к евреям, украинцам-униатам, полякам и немцам. Так, например, в 1873 г. имамам из нижних чинов были предоставлены немаловажные привилегии (среди них — разрешение носить в армии национальную одежду и не брить бороду)^{221}. В это же время были сокращены привилегии грекокатоликов: им категорически запрещалось обращаться за исполнением треб к католическим священникам. Если представителей грекокатолического клира рядом не было, им следовало обращаться к православным священникам^{222}. Подобная участь постигла и протестантов: немцам и эстонцам запретили отправлять требы по-немецки, обязав их делать это на русском языке^{223}. На этом фоне понятно желание Военного министерства вернуться к вопросу о раввинах в войсках и окончательно исключить его из военного Свода в марте 1862 г.^{224}

И все же отказ Военного министерства допустить раввинов на должности военных капелланов не означал, что сами раввины согласились с этим решением. Наоборот, как мы увидим, они принимали посильное участие в жизни солдат-евреев и нередко отстаивали их права перед военным начальством.

Солдатские молельни

Поскольку военная бюрократия отказалась допустить раввинов в войска и оплачивать их службу, солдатам самим пришлось взять на себя функцию духовных руководителей. Наиболее грамотные еврейские солдаты заменили отсутствующих раввинов во время принесения единоверцами присяги. Они же выполняли функции раввинов в отдаленных еврейских общинах, где не было других духовных лидеров. Так, например, Аврам Кацман, нижний чин морской рабочей полуроты, проходивший службу в Ревеле, был избран в середине 1840-х годов городской общиной на должность, которую ныне называют должностью председателя местной общины. Одновременно Кацман исполнял функции габая (старосты) в местной солдатской молельне^{225}.

Еврейские солдаты, исполнявшие роль духовных руководителей, взяли на себя и обязанности ходатаев по делам единоверцев. Вероятно, именно они были инициаторами обращений к военным властям с просьбой разрешить нижним чинам из евреев обустроить постоянные молельни и синагоги. Получить такое разрешение в черте оседлости представлялось делом непростым, тем более — за пределами черты. Тем не менее в результате таких ходатайств, направленных в Военное министерство в 1830-е и 1840-е годы, как в черте оседлости, так и далеко за ее пределами, появились постоянные солдатские молельни, а вокруг них — первые общины. Так, например, после коллективного обращения солдат киевского гарнизона армейское начальство дозволило им открыть солдатскую молельню на Ярославской улице, в Плоской части города, между двумя другими синагогами, Поалей цедек (Po’alei tsedek, ремесленников) и Горностай польской (хасидов){226}. Местное начальство также позволило открыть солдатскую синагогу, или, как говорилось в ту эпоху, молитвенную школу (бет мидраш), в арендуемых или собственных помещениях в Севастополе{227}, Ревеле{228}, Чарджуе{229}, Томске{230}, Тифлисе{231} и Иркутске.

Парадоксально, что Военное министерство оказалось тем самым российским учреждением, которое, в отличие от других министерств, в первую очередь — Министерства внутренних дел, сделало максимум для преодоления черты оседлости. Севастопольская синагога — вместе с еврейским кладбищем — перешла под опеку еврейских солдат в 1829 г., сразу после того, как евреев изгнали из города и формально вывели Севастополь за пределы черты. Между 1829 и 1844 гг. синагога принадлежала нижним чинам из евреев Сухопутного и Морского департаментов Военного министерства. Большинство из них погибли во время обороны города в Крымскую войну. Тогда же было разрушено и здание синагоги. Но в 1859 г. семьдесят пять отставных николаевских солдат, а также группа местных гильдейских купцов — и тем и другим позволялось жительство за пределами черты — получили разрешение поселиться в городе и обратились к местным властям с просьбой дозволить им построить новый молельный дом. Просьба была удовлетворена^{232}. Курьезный факт: петербургские чиновники получили ходатайство от нижних чинов иркутского военного гарнизона, у которых де-факто уже была молельня, с просьбой предоставить синагоге официальный статус. Одновременно такая же заявка поступила от иркутских еврейских купцов-нуворишей с просьбой разрешить им открыть синагогу отдельно от солдат. В результате власти отказали купцам и дали официальное разрешение солдатам. Впоследствии Иркутск стал центром образовавшейся далеко в Сибири еврейской общины^{233}.

Еврейские солдаты, лишенные звания и отправленные в военные тюрьмы, также пользовались определенными духовными привилегиями. Виктор Никитин, чиновник по особым поручениям Министерства внутренних дел, обследовавший практически все военные пенитенциарные заведения, существовавшие в России в 1860-е годы, обратил внимание, что бывшие еврейские солдаты пользовались правом свободы совести, особенно в тюрьмах, расположенных в черте оседлости либо вблизи еврейских общин. Евреи Брест-Литовской военной тюрьмы под присмотром конвойных посещали службу в местной синагоге, участвовали в общинном богослужении и оставались послушать проповедь (диврей тора) раввина по окончании службы. В других тюрьмах (скажем, в Бобруйске) осужденным еврейским солдатам была предоставлена комната для молитвы{234}. По мнению тюремных властей, такая практика должна была оказать благоприятное действие на моральное состояние заключенных, «позволяя им легче переносить тяжесть заключения»{235}.

Любопытный пример взаимоотношений еврейских солдат и военной бюрократии — история солдатской синагоги в Санкт-Петербурге (бет-кнесет ха-хайялим), расположенной далеко за пределами черты оседлости. Вопрос об этой синагоге возник в 1856 г., когда Департамент военных поселений передал в распоряжение Инженерного департамента казарму учебного саперного батальона. Ознакомившись с казармой, Инженерный департамент отказался принять помещение под свою опеку и направил жалобу в Департамент военных поселений, объяснив, что флигель казармы отведен под солдатскую молельню еврейских нижних чинов. При рассмотрении жалобы оказалось, что в 1837 г. генерал-майор Кроль приказал открыть в Петербурге синагогу для еврейских солдат гарнизона. Он также распорядился выделить под синагогу особое помещение. Для этого и был использован флигель казармы, где в течение двадцати лет еврейские солдаты пользовались правом «отправлять обряды веры». Инженерный департамент, понимая серьезность возникшего затруднения, составил список нижних чинов из евреев, посещавших синагогу в 1856 г. (Таблица 2.1):

Таблица 2.1. Посещаемость санкт-петербургской солдатской синагоги в 1856 г.:

Источник: РГВИА. Ф. 405. Оп. 7. Д. 1176. Л. 8.

Передача помещения одним департаментом Военного министерства другому не привела к прекращению деятельности молельни. Наоборот, поскольку большинство евреев, ее посещающих, принадлежало гвардейским войскам, было решено в обязательном порядке найти для них другое помещение. Так как в городских казармах подходящего помещения найдено не было, а помещение бывшей фабрики офицерской одежды сочли местом неподходящим, Департамент военных поселений предложил найти частную квартиру. В результате поисков департамент арендовал квартиру в доходном доме некоего Гуткова. Департамент обязался выплачивать хозяину 300 руб. ежегодно, обязав владельца дома позаботиться о печи, очистке труб и отхожем месте. Инспектор департамента, регистрирующий посещаемость нового молельного дома, отмечал, что солдатской молельней регулярно пользуются до 370 человек^{236}. Таким образом, военная администрация несла финансовую ответственность за исполнение своих же собственных распоряжений.

Солдатские общины

Вполне естественно, что вокруг молелен за чертой оседлости постепенно стали складываться еврейские общины. Когда уже в начале XX в. Министерство внутренних дел подсчитало богоугодные заведения «иностранных исповеданий», среди них, еврейские, в том числе и находящиеся за чертой, оказалось, что в Кронштадте имелся молельный дом и при нем два духовных раввина; по молельному дому имелось в Петрозаводске и Архангельске, Тобольске, Тюмени, Ялуторовске, по два — в Туле, Курске, Белгороде, Дмитриеве, Перми, Екатеринбурге, Симбирске и Уфе. Молельные дома и синагоги были также зарегистрированы в Камске, Красноярске, Енисейске, Томске, Ржеве, Твери…^{237} То были совсем небольшие общины, по 300–400 человек, общины, о которых мало что известно. Но в тех случаях, когда о них сохранились хоть какие-то документальные сведения, совершенно очевидно, что они имели солдатское происхождение. Так, например, в донесениях говорилось о Благовещенске: «Несколько еврейских семей из отставных нижних чинов по старому рекрутскому набору»^{238}. Иногда о происхождении молельных домов свидетельствуют названия улиц, где они располагались: в Царском Селе — на углу Артиллерийской улицы, в Ораниенбауме — в Военном переулке^{239}. По-видимому, мы можем смело экстраполировать имеющиеся сведения об общинах «солдатского происхождения» на многие другие общины, возникавшие по городам и весям внутренних губерний империи.

Конкретные, скрупулезно документированные отчеты о первых еврейских поселениях за пределами черты вполне подтверждают наше предположение. Так, скажем, в Нижнем Новгороде уже в середине XIX в. появилась еврейская община. Она образовалась из кантонистов городского гарнизона и полицейской команды — унтер-офицеров, рядовых солдат, штабных писарей, каптенармусов и военных музыкантов. В 1850-х годах в городе вместе со своими семьями проживало около 300 нижних чинов из евреев, в большинстве — бессрочноотпускных (т. е. отслуживших срок действительной службы). Костяк будущей еврейской общины города составили 33 отставных нижних чина. Из них 21 занимался торговлей, один продолжал служить, два были собственниками недвижимости, один портняжничал, два занимались плотницким делом, один — переплетным, а пять подрядились музыкантами. Заметим в скобках, что среди поселившихся в городе нижних чинов 25 % составляли евреи — унтер-офицеры (11 из 41)^{240}. Позже, в 1877 г., среди 78 непостоянных еврейских жителей Нижнего Новгорода 63 составляли нижние чины и только 15 — ремесленники и гильдейские купцы^{241}.

В 1846 г. в Нижнем существовало три еврейских молельных дома: на Нижней улице (староста-габай — запасной солдат Подиско), на Почайнинской улице (габай — унтер-офицер Дольник) и в районе Ошары (габаи — унтер-офицер Куй и купец Алешников). Судьба Подиско типична для николаевского солдата. Он родился в мещанской семье под Ровно на Волыни, получил домашнее образование, прослужил с 1846 по 1867 г. в армии. По выходе в отставку занялся торговлей готовым платьем, держал лавку на Нижнем рынке, вместе с женой Реббекой Нотена растил двух сыновей. С 1853 г. Ицка Подиско выполнял функции раввина, а командующий городским гарнизоном Бирюков поддерживал его кандидатуру в местных органах гражданской власти. Подиско пробыл на раввинской должности двадцать лет — пока староста новооткрытого миньяна (молитвенного кворума, необходимого для создания общины) на Дворянской улице не отказался признать его авторитет^{242}.

Уволенные в запас и поселившиеся за пределами черты николаевские солдаты неожиданно оказались среди общинных лидеров: небольшие еврейские общества неоднократно обращались в Департамент духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел с просьбой утвердить того или иного отставного солдата местным раввином. Разумеется, подавляющее большинство этих солдат не имело смихи — документа, позволяющего легально с точки зрения еврейского закона исполнять раввинистические функции, они не учились в ешиботах и не сдавали специальных экзаменов. Но, будучи традиционного происхождения и воспитания и получив крепкую закалку в армии, николаевские солдаты вполне удовлетворяли требованиям новообразованных за пределами черты обществ как люди бывалые, ответственные и — вероятно, на фоне стремительно ассимилирующихся торговых сословий — более-менее грамотные, поднаторевшие в еврейском законе. Военное начальство прекрасно понимало, что общины складываются вокруг молельных домов и что общинные старосты нужны для ведения метрикации браков, учета смертей и рождений, составления призывных списков, и потому всячески поддерживало выдвижение отставных и проходящих службу нижних чинов на эти своего рода руководящие должности. Так было в Архангельске{243}, в Семипалатинске, Иркутске, Владивостоке. Так, например, в 1893 г. оренбургский губернатор просил МВД «допустить до исполнения по должности раввинов для еврейских обществ отставного солдата Ицхока Примака и фельдфебеля Нохима Медника»{244}. Случаи, когда еврейским нижним чинам отказывали в праве на общину, крайне редки и в целом объяснимы. Скажем, иркутский губернатор отказал 26 чинам иудейского происхождения, находящимся на действительной службе в 12-й пехотной сибирской резервной бригаде, «ввиду малочисленности»{245}.

Запасные еврейские солдаты в подавляющем большинстве своем составили «нижнюю среднюю», бедную и беднейшую прослойку еврейского населения России — как в самой черте, так и за ее пределами. Понять, к какому слою относился вышедший в отставку нижний чин из евреев, помогает любопытный пример — скандал, разгоревшийся в 1861 г. в Николаеве из-за выборов местного раввина. Всего в городе проживало около тысячи еврейских семейств, причем 40 из них — гильдейские купцы, а остальные, более 900, отставные нижние чины, по преимуществу ремесленники и мещане. Еще в николаевскую эпоху еврейские солдатские семьи собрали 10 тыс. руб. и построили синагогу. Теперь же оказалось, что к обществу приписаны были только купеческие семьи — они и принимали решение о кандидатуре раввина, противоречащее мнению абсолютного неприписанного большинства. Конечно же, здесь сработал не только эффект приписки, но и очевиднейшее экономическое расслоение, доведшее николаевских евреев до открытого противостояния. Отставные солдаты жаловались в Министерство внутренних дел: из тысячи семейств право выбирать предоставлено сорока, «нас» — «бедный класс евреев» — отстранили от выборов, хотя «мы сами поддерживали синагогу двадцать пять лет»^{246}. Характерно, что министр внутренних дел Александр Егорович Тимашев заступился за отставных нижних чинов и распорядился, чтобы губернатор пересмотрел вопрос о приписке еврейских семейств к местному обществу^{247}.

Общества еврейского самоуправления

Еврейские солдаты воссоздали в армии не только элементы религиозной традиции, но и некоторые общинные организации с их особой, характерной для черты оседлости структурой. Добровольные общества самоуправления (havurot), характерная и незаменимая форма организации еврейской общины в любом местечке черты оседлости или Царства Польского, возникли и в русской армии. Такие общества представляли собой самодостаточную традиционную еврейскую организацию (havurah), пытающуюся наладить некое подобие общинной жизни в среде, казалось бы начисто исключающей возможность существования любых организованных этнонациональных групп. В отличие от традиционных еврейских самоуправленческих организаций в черте оседлости, отвечающих, как правило, за строго определенный вид общинной деятельности, еврейские общества в армии заменяли собой всю общину целиком со всеми ее функциями, которые в черте оседлости обычно распределялись между различными организациями (филантропическими, учебными, молельными, погребальными). В армейских еврейских обществах индивидуальная ответственность была выше, а интенсивность вовлечения новых членов — ниже, чем в аналогичных общинах черты. Еврейские организации в армии полезно сравнить с добровольными православными братствами при полковых церквях, хотя бы для того, чтобы убедиться, что сфера деятельности еврейских «братств» была более разнообразной{248}.

В еврейской историографии упоминания об обществах еврейских солдат весьма редки. Согласно одному весьма тенденциозному источнику, в 1827 г., сразу после распространения на евреев рекрутской повинности, рабби Менахем Мендель Шнеерсон, глава любавичских хасидов, отправил своих тайных посланников к рекрутским участкам — подбодрить еврейских рекрутов, дабы они сумели «устоять перед искушением крещения, ожидающего их в ближайшем будущем»^{249}. Тот же источник рассказывает:

Похоже, цитируемый нами источник изрядно искажает и, безусловно, модернизирует факты. Закон о рекрутчине касался всех евреев России, далеко не только детей — будущих кантонистов. «Общество воскрешения из мертвых» как форма еврейского самоуправления не упоминается ни в одном из известных нам источников по еврейской социальной истории в целом и по истории еврейского самоуправления в частности. Среди сотен записных книг (пинкасим) восточноевропейских еврейских обществ последних трех столетий нет и намека на подобный социальный институт. Исключительный приоритет хабад-любавичских хасидов в организации добровольных обществ для еврейских солдат также следует считать преувеличением, и тем более им является свойственная XX, а не XIX в. форма подпольной религиозной работы. И все же даже из такого малонадежного источника следует, что в армии существовали те или иные формы еврейского самоуправления{251}.

Действительно, еврейские рекруты, особенно происходившие из Царства Польского и Литвы, проявили стойкий интерес к самоуправлению. Связан он был прежде всего с требованием еврейской традиции отправлять обряды веры (т. е. совершать богослужение) в миньяне, минимальном кворуме из десяти человек. В соответствии с еврейским законом, для молельного общества — своего рода передвижной синагоги — достаточно десяти взрослых евреев и свитка Торы. Из солдатских миньянов и возникали впоследствии самоуправленческие общества и армейские синагоги. Так, например, еврейские солдаты нескольких полков, расквартированных в Белостоке, организовали особый солдатский кворум в местной синагоге, а затем преобразовали его в молельное общество. В 1871 г. общество формально подтвердило свое существование, заведя собственную записную книгу (pinkas{252}), названную «Пинкас общества Путь праведных солдат Белостока» (Mesilat yesharim shel hayalim be-Bialystok) и содержавшую подробный, развернутый устав. Согласно ему, общество создавалось прежде всего, чтобы укрепить в солдатах еврейского происхождения иудейскую веру и помочь избежать склок и скандалов в солдатской среде. Устав также включал классические требования иудейской традиции, приспосабливая их для армии, — посещение больных, погребение мертвых и сбор пожертвований на нужды солдатского братства{253}.

В подавляющем большинстве случаев армейские пинкасы, написанные на древнееврейском языке и реже на идише, до нас не дошли. Единственный известный западным историкам пинкас такого рода был опубликован и проанализирован Майклом Станиславским{254}. Этот важный документ позволил заглянуть внутрь общества «Читающие псалмы» (Hevrah Magidei Tehillim) Копорского полка. Общество было основано в 1864 г., а после 1867 г., вероятно, прекратило свою деятельность{255}. Общество отличалось строгой дисциплиной и иерархией. Его члены участвовали в ежедневном коллективном богослужении, несли персональную ответственность за поведение членов, выбирали своих руководителей, собирали пожертвования, платили штрафы, а также имели особый фонд для написания собственного свитка Торы. Среди членов общества были как взрослые евреи, взятые по набору, так и бывшие кантонисты, продолжавшие армейскую службу в армии. «Читающие псалмы» — как, вероятно, и многие другие общества такого типа, — стремились заменить собой общину и потому выполняли функции десятка других традиционных обществ. К сожалению, кратковременное существование общества не позволяет подробно остановиться на его деятельности. По той же причине мы не можем восстановить взаимоотношения общества с солдатами-евреями новых наборов и непосредственным военным начальством.

Наше представление о еврейском самоуправлении в армии существенно расширил новонайденный пинкас общества «Хранители веры» (Hevrah Shomrei Emunah) Брянского полка{256}. Общество было образовано в Белостоке в 1843 г., при Николае I, в разгар первого призыва польских евреев в армию. Оно продолжало непрерывную полувековую деятельность вплоть до конца правления Александра III. Последние записи в пинкасе сделаны в Кременчуге в 1893 г., в эпоху, когда начинается революционно-политическое брожение в еврейской среде — и, как следствие, в среде солдат, которых судьба российского и еврейского пролетариата вдруг начинает беспокоить больше, чем дедовская традиция.

Создателем общества был рабби Элиакум-Гетцель Меир Подрабинек (ум. 1850). Именно он подписался первым под уставом общества в 1843 г. Текст устава предполагает блестящее знание арамейского и древнееврейского языков, характерное скорее для образованного раввина, чем для солдата. Наоборот, ошибки в письменном тексте свидетельствуют, что Элиакум-Гетцель, вероятнее всего, диктовал пункты устава самому грамотному из солдат, умевшему аккуратно писать (у самого Подрабинека почерк ужасный){257}. Рабби Подрабинек — немаловажная фигура в еврейском Белостоке. В конце 1830-х годов его выбрали главой раввинского суда, а ко времени появления общества Шомрей эмуна он уже был известен в общине как активный деятель организаций еврейского самоуправления. В 1832 г. он поддержал общество «Неугасимая лампада» (Hevrah Ner Tamid) и стал его членом, затем помог обустроить общество книжных реставраторов (Hevrah Tikkun Sefarim) старого бет-мидраша. Позже, в 1849 г., он вошел почетным членом в общество портных в общинном молельном доме (shtibl). В то же время он выполнял функции государственного цензора еврейских книг{258}. Неудивительно поэтому, что в 1843 г., когда евреев со всего Царства Польского свозили к рекрутским участкам, в том числе и в Белосток, рабби Подрабинек убедил общину подкормить солдат кошерной пищей и сам пришел к еврейским рекрутам — подбодрить их и, как говорится в его письменном обращении к солдатам, предпосланном уставу общества, убедить солдат служить царю верой и правдой, не забывая при этом традиций отцов. Его письменная поддержка еврейских солдат, внесенная в устав общества, оказалась своеобразным гарантом той помощи, которую впоследствии оказывали еврейским солдатам Брянского полка общинные деятели и раввины{259}.