Евреи в русской армии: 1827—1914.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как такого рода людей воспринимали местные еврейские общины — и как реагировали на подобные прошения местные власти? По донесению киевского, подольского и волынского генерал-губернатора, в случае с Иваном Шпигелем, которого в 1852 г. девятилетним забрали в кантонисты и окрестили против воли, все еврейское население г. Заславля (Изяслава Волынской губернии) способствовало его отступничеству. По указанию полиции благочинный Давидович пытался увещевать Шпигеля, но столкнулся с его упорным сопротивлением. Удивительно, что товарищ прокурора Томский считал рекомендуемые меры наказания — например, ссылку в Тобольск — глупостью. Он рекомендовал не ссылать Шпигеля, но «дать ему исповедовать иудаизм гласно»^{428}. Начальство было иного мнения: допрос Шпигеля в присутствии местного священника был назван «исповедью», а если Шпигель исповедуется — значит, он православный и его следует вернуть на путь истинный. Его сослали подальше от общины, в Костромскую губернию, под полицейский надзор, и сняли с него надзор только после того, как сам Иван Семенович Шпигель дал подписку, что снова не совратится в иудейство^{429}.

Такая же судьба постигла и многих других — отставного рядового Николая (Гирша) Рыжкова, крещенного в 1851 г. в Новгородском батальоне, прослужившего полный срок в Ингерманландском пехотном полку и судимого за совращение в иудейство^{430}; писаря Эпельмана, крещенного в 1851 г. в Кунгурском батальоне, упорствующего в своем желании возвратиться в иудаизм: его заточили в монастырь, откуда он бежал и явился к военным властям с просьбой учинить над ним гласный военный суд^{431}; Арье Моргенштерна, бывшего военного кантониста, крещеного, пожелавшего вступить в брак с еврейкой Рахилью: Арье отказался от положенного ему (христианину) производства в чин, только чтобы остаться иудеем и жениться, но его посадили на восемь месяцев в тюрьму, а после отправили на перевоспитание к духовному начальству^{432}. За каждым из этих имен — горькая судьба и исковерканная жизнь. Чего стоит, например, дело отставного рядового Семена (Зухера) Кляса, начатое в 1869 г.: Кляс, вероятно, в бытность кантонистом был крещен, отслужил в 3-м линейном Восточносибирском батальоне, возвратился в родную Жолкву и к иудаизму, женился на Файге Мейзнер, иудейке, — и тут его арестовали, послали на увещевание к настоятелю Холмской церкви, а когда уговоры не помогли — передали дело в суд^{433}.

Впрочем, при административной неразберихе и проколах полицейской системы нельзя исключать и удачных попыток возвращения. Так, например, в 1880 г. суд оправдал бывшего кантониста из евреев Мовшу Айзенберга, обвиненного в подделке паспорта. Айзенберга силой крестили в возрасте 11 лет. После увольнения из армии он, намереваясь жениться на еврейке, заказал себе поддельные документы, указывавшие на его еврейское вероисповедание{434}. И еще пример: в семейном архиве доктора Ларри Беновица (Бостон) сохранились воспоминания о прапрадеде, в первые годы царствования Николая I взятом в армию кантонистом в возрасте двенадцати лет. Он отслужил полный срок, вероятно, был насильно крещен, а по увольнении в запас поселился где-то во внутренних губерниях России вместе со своей православной женой. Два обстоятельства напоминали ему о доме — зашитые в полы одежды и спасенные им записки с данными о родителях и месте жительства семьи, а также старый талес, чудом у него сохранившийся. В один прекрасный вечер он откопал спрятанный им во дворе талес и объявил жене о своем неколебимом решении вернуться в Литву. Жена последовала за ним и уже в Литве, в Мариамполе, перешла в иудаизм, приняв имя Хая Сара, довольно часто встречающееся среди гийорет, женщин, принявших иудейскую веру{435}. Их семья, судя по всему, не подвергалась преследованиям, хотя не следует забывать, что речь все же идет о семейном предании.

Бывших кантонистов, крещенных насильно, за попытку вернуться в иудаизм наказывали тюрьмой, полицейским надзором, ссылкой и заточением в монастырь — вплоть до первой русской революции. Только после специального циркуляра МВД от 18 августа 1905 г. № 4624, подтвердившего распоряжение Булыгина, возвращающихся в иудаизм (как и в любую другую неправославную конфессию) перестали преследовать, и впервые, через пол века, на ходатайствах семидесятилетних кантонистов появилась резолюция МВД: «Заслуживает уважения»^{436}.

Конец института военных кантонистов

Согласно распоряжению 1859 г. о преобразовании института военных кантонистов, было решено, что после переименования батальонов в военные училища православные кантонисты, способные к продолжению изучения наук, а также кантонисты из евреев, принявшие православную веру и утвердившиеся в оной, станут воспитанниками училищ^{437}. Те же кантонисты, которые страдают телесными недостатками либо не отличаются усердием в науках, а также кантонисты из евреев, не принявших православной веры, должны быть увольняемы к родителям до достижения ими двадцати лет^{438}. (Иудаизм, по букве закона, приравнивался к телесным недостаткам.) По достижении двадцатилетнего возраста они подлежали призыву^{439}. Еврейские семьи, уверенные в силе закона и жаждущие вернуть себе хоть на пару лет своих детей, буквально завалили управляющего училищами военного ведомства прошениями уволить их детей-кантонистов в отпуск до достижения совершеннолетия. Обилие этих прошений позволяет предположить, что родители обращались с просьбой о возвращении всех детей-кантонистов, как выкрестов, так и оставшихся в своей вере. Это может означать, кроме всего прочего, что утверждения крупнейшего специалиста по еврейским кантонистам Никитина о том, что родители-евреи отрекались от выкрестов-детей, не заслуживают доверия. Наоборот, государство законом запрещало родителям-евреям ходатайствовать о возвращении им детей, принявших православие, — что, к слову, могло быть еще одним аргументом к отпадению в среде крещеных кантонистов^{440}.

Прошения, составленные на основе довольно грамотных отсыпок к закону и отличающиеся простотой и ясностью доводов, поначалу натолкнулись на бюрократическую отписку: «…такой-то (имярек) не может быть уволен, поскольку нет на сие закона»^{441}. Однако, поскольку закон существовал и можно было ожидать последующих жалоб на непринятие решения, кантонистов в спешном порядке закабаляли. Их отправляли в мастеровые команды и, видимо, не сообщая им о ходатайствах родителей, заставляли подписывать трудовые контракты с мастерами и ремесленниками^{442}. У мастеровых был другой статус, никакие увольнения им не полагались, кантонисты вновь оказывались крепостными военной машины. Однако поток прошений вынудил Управление военных училищ найти хоть какое-то оправдание нежеланию следовать букве закона.

Доклад по Управлению 1859 г. отличался двумя замечательными обстоятельствами. Во-первых, его автор, генерал-адъютант Сухозанет, упомянул, что в командах при военных училищах состоит до тысячи двухсот малолетних евреев, не принявших православную веру. Речь, таким образом, шла о судьбе не единиц и не десятков кантонистов. Во-вторых, Сухозанет продемонстрировал чудеса казуистики, оправдывая действия Управления в обход закона. «Кантонисты из евреев, — писал Сухозанет, — рекруты по наборам, и потому они под правила 25 декабря 1856 года об увольнении солдатских детей в свободные податные звания не подходят». Действительно, евреи-кантонисты — не солдатские дети, а рекруты, однако приказ 144 от 1859 г. («малолетних кантонистов снабжать билетами и увольнять») подразумевал всех кантонистов, а не только солдатских детей{443}. Тем не менее мысль Сухозанета была ясна: закон на евреев не распространять. Поэтому и его особое соображение — для сокращения расходов казны отдавать рекрутов родственникам с последующим представлением на службу — осталось на бумаге. Хорнес Рубин, отец кантониста Бениамина, ссылаясь на слабое здоровье сына, просил отпустить его в отпуск до совершеннолетия: для поправки здоровья и в соответствии с законом. Военный врач, проводивший освидетельствование годности евреев-кантонистов, отмечал: «Бениамин… крив на левый глаз, малого роста, худосочный, полезно отдать родственникам для укрепления здоровья. Если достигнет совершеннолетия (sic!), то годится в мастеровую команду». Начальство на местах решило иначе — евреев домой в отпуска не увольнять, сдавать в мастеровые, родителям отвечать, что на тех, кто отдан по контракту на обучение ремеслу, приказ не распространяется. Иван Береговой, русский кантонист, составлял по просьбе еврея Иосифа Бродянского ходатайство с просьбой отпустить к нему Бродянского-младшего. Как и многие другие, эта бумага осталась без последствий, поскольку армия управлялась не законами, а распоряжениями и соображениями средней военной бюрократии, которой закон был не указ{444}. Родители еврейских рекрутов ошиблись дважды: когда в 1827 г. оплакивали судьбу своих детей, как им казалось, навсегда уходящих из семьи и общины, и в 1859-м, когда надеялись, что им вернут детей-кантонистов.

После начала милютинской реформы в армии кантонисты в войсках продолжали существовать как некая отдельная прослойка, подчиняющаяся по инерции дореформенным правилам^{445}. Более того — по некоторым косвенным свидетельствам, малолетних продолжали брать в армию даже тогда, когда и батальоны были уже расформированы. Так, в 1860 г. в м. Тростянец некий Ицко Дихтерман самоотверженно бросился спасать еврейских мальчиков от рекрутского набора (его судили и в конце концов оправдали)^{446}. Восемь лет спустя, 25 сентября 1868 г. в Военное министерство был направлен рапорт от начальника Собственного Его Императорского Величества конвоя, где, как оказалось, служили кантонисты «как из евреев, так и перекрещенные». Именно в связи с ними возник вопрос, должны ли они служить, как солдатские дети, — с восемнадцати лет в течение двенадцати лет — или по другим правилам? Оказалось, что после расформирования батальонов военачальники поступали как им заблагорассудится: одни отдавали кантонистов из евреев родителям на попечение; другие зачисляли их в службу с правом увольнения через двенадцать лет; третьи зачисляли их в военные училища с правом на отставку через шесть лет; наконец, четвертые — большинство — оставляли их в службе на двадцатилетний срок. Ознакомившись с ситуацией, военный министр Милютин направил записку в Главный военный кодификационный комитет: «согласовать службу евреев-кантонистов с общими правилами». После почти двухлетних обсуждений, 24 сентября 1871 г. Военный совет принял решение окончательно уравнять кантонистов-евреев с кантонистами из солдатских детей, даровав им те же самые права по службе и выходу в запас, что и солдатским детям из христиан^{447}. При этом Военный совет сделал знаменательное замечание:

Таким образом, не в 1856 г., а только в 1871-м Военное министерство законодательно утвердило то, что стало реальностью уже при первых выпусках кантонистов из батальонов в армию. А именно что еврей-кантонист, несмотря на немалое число касающихся его ограничительных законов и распоряжений, нес равную ответственность по службе со своим христианским собратом. Следует помнить, что в решении вопроса о равноправии евреев по несению воинской повинности, затянувшемся на несколько лет до принятия устава 1874 г., тысячи безымянных кантонистов из евреев, отслуживших в армии верой и правдой двадцать пять лет, сыграли не менее важную роль, чем штадланы-ходатаи 1870-х, такие как барон Гинцбург, добивавшийся равных для евреев прав по военной службе.

Результат кантонистского эксперимента

Итак, с 1827 г. по конец 1850-х через батальоны военных кантонистов прошло, по приблизительным подсчетам, от шестидесяти до восьмидесяти тысяч еврейских детей. В отличие от своих сверстников, еврейские дети, как и сиротские дети, проводили все время в батальонах, их не оставляли до четырнадцати — пятнадцати лет при родителях. В конце 1850-х годов при расформировании батальонов еврейских кантонистов отпустили домой последними. И с точки зрения каждого отдельно взятого кантониста и с точки зрения всех, вместе взятых еврейских кантонистов, за исследуемый период евреи пробыли в батальонах абсолютно и относительно больше времени, чем их православные собратья. В отличие от последних, еврейским кантонистам не было предоставлено права выслуги по службе: будь и семи пядей во лбу, они не могли подняться выше унтер-офицера. При этом, как мы убедились, и для евреев, и для выкрестов многие должности в армии были закрыты. Тем не менее еврейские дети продемонстрировали равные результаты по овладению военными навыками, они оказались в основной струе среднеподготовленных кантонистов, овладели множеством ремесленных специальностей и сохранили в той или иной форме элементы традиционного жизненного уклада. Еврейским кантонистам, выросшим в среде, ничего общего не имеющей с бытом кантонистских батальонов, все же удалось адаптироваться к порядкам и нравам кантонистских учреждений.

Можно считать доказанным, что Николай намеревался частично решить еврейский вопрос насильным крещением кантонистов. Однако рассматривать распространение на евреев рекрутской повинности с точки зрения преднамеренной миссионерской задачи не представляется возможным. Массовые крещения в армии, начавшиеся много позже введения рекрутской повинности для евреев, совпали по времени с решительным поворотом николаевской «еврейской политики» в сторону ассимиляции — через учреждение школ, уничтожение кагала, введение полезных и бесполезных разрядов среди еврейского населения и пр. Сопротивление государственной машины, местного начальства и особенно самих евреев привело к тому, что практически всегда в батальонах кантонистов выкресты составляли по официальным цифрам максимум треть, причем эти цифры следует считать завышенными. Своеобразные бунты в армии и реакция на них военного ведомства — явление поразительное, не укладывающееся в традиционные рамки восприятия евреев середины XIX в. и русской военно-бюрократической машины, — демонстрирует, что Военный департамент не шел слепо на поводу у государственного законодательства и что, вероятно, уже в 1860-е годы высшая военная бюрократия, опережая в своем мышлении на полвека развитие государственного законотворчества, была готова к либеральной реформе, предоставляющей право свободы совести военнослужащим. С другой стороны, эти бунты позволяют говорить о невероятном упорстве еврейских кантонистов и об их неколебимой вере в справедливость государственного закона и в подлинность данных государством обещаний. Важно отметить противоречие между жесткими по отношению к евреям установками государственного уровня и ускользающими от однозначного определения тенденциями и настроениями на местах. В этом смысле особого внимания — и может, дальнейшей разработки — требует вопрос об отношениях еврейских кантонистов и их самого что ни на есть непосредственного начальства, офицеров среднего уровня и соответствующего государственного чиновничества. В первом приближении эти отношения представляются более человечными и прагматичными, чем их рисует русско-еврейская историография.

Черная легенда, оплакивающая судьбу еврейских детей, отданных в солдаты, не выдерживает проверки историческими документами и — что особо интересно — проверки культурной памятью. В семейных воспоминаниях запечатлен совсем иной образ евреев-кантонистов. О них рассказывают — в точном согласии с воспоминанием, процитированным в начале этой главы, — как о людях грубых, мужественных, недюжинной физической силы и душевного здоровья. Не случайно их нанимали сторожами и телохранителями. Владимир Максимович Пискунов вспоминает своего деда, восьмидесятилетнего николаевского кантониста, неслыханной грубости солдафона, закостеневшего в иудейской традиции, которому достаточно было, сидя за столом, пошевелить пальцем, чтобы вокруг него все забегали-засуетились^{449}. Дина Рубина сообщает о прадеде своего свекра, Карафелове, еврейском кантонисте, которого священник в батальоне отказался крестить, назвав «Карафелом» — скорей всего, Картафилом, т. е. Вечным жидом. Он отслужил в армии все двадцать пять лет, получил полный георгиевский бант (т. е. награжден орденом Георгия Победоносца всех степеней) и прославился как «нечеловеческой силы и большого мужества мужик». «Еще одна легенда, с ним связанная, повествует о последних днях его жизни, — рассказывает Дина Рубина. — Он уже лежал, парализованный, в своем доме, окруженный детьми и внуками. Один из его сыновей, отчаянный головорез и народоволец, подорвал, как рассказывают, то ли повозку, на которой ехал губернатор, то ли кого-то еще. Словом, он убегал, его преследовали жандармы. Он вбежал в дом, и отец, уже прикованный к постели, показал ему глазами — через чердак — на крыши. И также молча приказал домочадцам достать из шкафа мундир с четырьмя крестами. Его спешно облачили в мундир, и когда жандармы ворвались в дом и увидели лежащего ветерана, да еще полного георгиевского кавалера, они отдали честь и покинули дом»^{450}.

Генерал А.А. Игнатьев вспоминает о фельдфебеле Ошанском, печнике из еврейских кантонистов, присланном в начале 1870-х годов в кавалергардский полк и «в обход всех правил и законов» оставленном при полку. Когда он умер, оказалось, «что фельдфебель Ошанский много лет стоял во главе петербургской еврейской общины». Кроме съехавшихся со всего Петербурга евреев всех сословий его, как того требовал устав, хоронил кавалергардский полк в полном составе и при полном параде: «У гроба Александра Ивановича (Ошанского. — Й. П.-Ш.) аристократический военный мир перемешался с еврейским торговым и финансовым, а гвардейские солдаты — со скромными ремесленниками-евреями»^{451}.

П. Левенсон ближе всех мемуаристов и литераторов подошел к пониманию специфики кантониста из евреев: его кантонист — грубоватый, полуграмотный, но энергичный русско-еврейский предприниматель, радетель за интересы отставных солдат и защитник традиционного жизненного уклада^{452}. Такому кантонисту, вероятно, придется существенно потеснить — а то и полностью вытеснить — сложившийся образ кантониста, представляемого забитым, чахлым и болезненным еврейским выкрестом. Заслуживает упоминания в связи с этим Герцель Цам — единственный в русской армии некрещеный еврей из бывших кантонистов, которому удалось сделать военную карьеру. Цам поступил на службу в 1858 г. В 1876 г., получив специальное разрешение, был произведен из унтер-офицеров в подпоручики. Цам медленно, но неуклонно карабкался по служебной лестнице. Его даже назначили командующим Омской резервной ротой. В 1881 г. он должен был получить звание капитана, однако звания ему не присудили, пока он не уволился в запас. По той же причине — еврейское происхождение — остался нерешенным вопрос о производстве Цама в подполковники, обсуждавшийся в 1903 г.^{453}

Сходные черты характеризовали и выкрестов. Крещеный кантонист из евреев Никитин оставил после себя поразительную по силе саморазоблачения автобиографию, свидетельствующую о его привязанности к еврейству и даже о его подавленном угрызении совести^{454}. В русской и еврейской мемуарной литературе сохранилось немало рассказов сомнительной достоверности о якобы еврейского происхождения военачальниках-выкрестах — эти военачальники редко вызывали человеческие симпатии у своих коллег по военному или гражданскому ведомству, хотя и пользовались уважением как талантливые руководители, грубые, волевые и решительные люди. Среди них — сын (по мнению Витте) барабанщика из евреев Василий Александрович Гейман (1823–1878), дослужившийся до генерал-лейтенанта. Он командовал 20-й дивизией на кавказском театре военных действий во время Русско-турецкой кампании и прославился как покоритель Кавказа. Генерал Брусилов считал его «исключительно умным и талантливым человеком»^{455}, а Витте говорил о Геймане как об «оригинальной личности», однако считал его «самым простым солдатом, еле грамотным», способным выпороть английских военных корреспондентов только потому, что они газетчики^{456}. Другой (по мнению Г. Слиозберга) выкрест, генерал Федор Константинович Гершельман, зять военного министра Милютина, бывал в гостях в доме Гинцбургов, а его сын, дослужившийся до должности генерал-губернатора Москвы, «проявлял себя ярым антисемитом»^{457}. Важно отметить, что в большинстве случаев документальные свидетельства не подтверждают их еврейского происхождения.

Отдельная большая тема, ожидающая своего исследователя, — русские крещеные евреи, в том числе из кантонистов, сделавшие государственную карьеру. Среди крещеных кантонистов еврейского происхождения один из самых поразительных примеров — Вольф Нахлас. Он получил блестящее талмудическое образование в семье своего отца, богатого хасидского торговца. Происхождение и образование служили ему надежной защитой от армии, однако после смерти отца Нахлас был схвачен хаперами и сдан в рекруты. В Вольском батальоне кантонистов (Саратовская губерния) Нахлас принял православие, после чего, под именем Александра Алексеева, сделался яростным миссионером^{458}. Его антиталмудические памфлеты и успешные проповеди среди евреев-кантонистов снискали ему славу, звание унтер-офицера и государственную пенсию^{459}. Однако особую известность принесла Нахласу/Алексееву его попытка защитить саратовских евреев (точнее, солдат местного гарнизона), обвиняемых в ритуальном убийстве, и доказать русским чиновникам всю нелепость кровавого навета. Судьба Нахласа перекликается с судьбой другого крещеного кантониста — Александра Зиновьевича Гуревича, дослужившегося до крупных чинов в новгородской губернской администрации. В 1884 г. благодаря его энергичным действиям удалось предотвратить еврейский погром в Нижнем Новгороде^{460}. Словом, как проеврейски, так и антиеврейски настроенные «новые христиане» из кантонистов не сумели отречься от своего еврейского прошлого^{461}.

Глава IV. БЕСПОЛЕЗНЫЙ СОЛДАТ: ЕВРЕЙСКИЕ НИЖНИЕ ЧИНЫ, ВОЕННАЯ РЕФОРМА И АРМЕЙСКАЯ СТАТИСТИКА

«За редкими исключениями, евреи, по своей физической слабости и крайней трусливости, представляли элемент совершенно непригодный для боевой службы.

Не желая подвергать свою жизнь опасности, они обыкновенно старались устроиться на всевозможные нестроевые должности, а если это не удавалось, то симулировали разные болезни и даже нарочно совершали преступления»^{462}. Так охарактеризовал еврейских солдат командир 140-го Зарайского пехотного полка, под началом которого накануне Русско-японской войны (1904–1905) служило около трехсот евреев. Его мнение разделяли многие офицеры русской армии. Справедливо ли было такое мнение? Соответствовало ли оно данным военной статистики?

Вопросы, на которые мы попытаемся ответить в этой главе, не совсем типичны для исследований по военной статистике, поскольку они связаны с утвердившимся в русской военной среде, а также в еврейской коллективной памяти стереотипом еврейского солдата. А именно: евреи поголовно уклоняются от несения воинской повинности; по своим физическим, моральным и психологическим характеристикам евреи-солдаты не годятся для строевых должностей; в армии нижние чины из евреев любыми способами пытаются попасть на нестроевые должности; евреи-солдаты совершенно ненадежны во время боевых действий; евреи разлагают армию недозволенными махинациями (в 1880-е годы) и революционной пропагандой (в 1900-е годы); евреи самые злостные нарушители воинской дисциплины, дающие непропорционально большое число проступков и преступлений. Кроме того, евреи-солдаты отличаются продажностью, трусостью и нахальством^{463}…

Военные реформы и устав всесословной воинской повинности

Задуманная военным министром Милютиным военная реформа, направленная на повышение профессионализма русской армии, затрагивала прежде всего устройство, вооружение и обеспечение войск^{464}. Сразу после подавления Польского восстания 1862–1863 гг. Милютин приступил к реализации своего давно вынашиваемого плана — общему сокращению численности армии и созданию системы резервных войск. Создание резерва преследовало троякую цель: сокращение сроков службы, создание запаса и возможность резкого увеличения армии в случае мобилизации за счет призыва запасных^{465}. Критически переоценивая тактику русской армии в Крымской войне, Милютин выступил за решительную замену неуклюжей и громоздкой корпусной системы более подвижной системой военных округов^{466}. По инициативе военного министра в середине 1860-х и особенно интенсивно после (и под влиянием) Франко-прусской войны в начале 1870-х годов началось постепенное перевооружение армии^{467}.

Реформа коснулась всех армейских институций. В 1862 г. Комиссариатский и Провиантский департаменты были заменены единым интендантским управлением, значительно сократившим возможности хищений и коррупцию в высшей военной администрации^{468}. Под влиянием крестьянской реформы изменилось представление о месте и боевой функции солдата. С 1867 г. Военное министерство стало уделять больше внимания вопросам грамотности в войсках, прежде всего нижних чинов. В целях улучшения столь запущенной, с точки зрения Милютина, профессиональной подготовки войск — в 1860-х годах почти половина армии все еще размещалась по квартирам^{469} — началось интенсивное строительство казарм. В 1862–1863 гг. пересмотр Уложения о наказаниях привел к реформе всего военного судопроизводства. После 1863 г. рекрутам уже не брили лбы и не сопровождали в военные части как арестантов. Военное министерство постепенно изменило взгляд на армию как пенитенциарное заведение, куда ссылают несовершеннолетних преступников^{470}. Кроме всего прочего, Военное министерство оказалось среди застрельщиков «гласности» — новой политики Александра II: ежемесячный «Военный сборник», по сути, открыл самые засекреченные военные и социальные темы для профессионального обсуждения, а ежедневный «Русский инвалид» при Милютине превратился в один из самых прогрессивных — и один из наиболее влиятельных — органов русской прессы^{471}. Все эти преобразования послужили ступенями к главной реформе Милютина — закону о всесословной воинской повинности, зафиксированному в Уставе 1874 г.

Для выработки нового устава была создана особая «Комиссия для составления нового положения о личной воинской повинности в Империи и Царстве Польском». Наряду с членами комиссии в разработке устава приняли участие эксперты по еврейскому вопросу — доктор философии Иосиф Зейберлинг, профессор Даниил Хвольсон и барон Гораций Гинцбург^{472}. Впервые на заседаниях комиссии со всей отчетливостью выявилось важнейшее противоречие в отношении евреев, представлявшее собой часть более общего конфликта между консервативно-аристократическим и либерально-демократическим отношением к всесословной воинской повинности. В институциональном смысле оно выразилось в противостоянии МВД и Военного министерства, точнее — военного министра Милютина, с одной стороны, министра внутренних дел Тимашева и шефа жандармов Шувалова — с другой^{473}. Это противоречие так и не было разрешено ни перед принятием нового устава, ни после. По сути речь шла о двух концепциях еврейской эмансипации. Одни члены комиссии считали, что Военное министерство может и должно сделать шаг вперед по направлению к полному еврейскому равноправию и предоставить евреям одинаковые права по службе и по призыву наряду с основным населением. Другие полагали, что предоставить евреям равные права невозможно, пока не будет решен общий вопрос их гражданского равноправия. Меньшинство комиссии (одиннадцать человек, включая главного эксперта по военной статистике Обручева) выступило против ограничений, содержащихся в уставе и противоречащих его реформаторскому духу. Однако при голосовании председательский голос графа Гейдена оказался решающим, и поправки, касающиеся евреев как особой этнической группы, лишенной доверия, были приняты^{474}. В результате МВД получило уникальную возможность отслеживать уклонения евреев от военной службы по особой шкале, отсутствующей для всех прочих этнических меньшинств, а также использовать данные по еврейским уклонениям как козырь в борьбе с либерально-демократическими тенденциями Военного министерства.

В противостоянии Военного министерства и МВД немалую роль сыграла позиция самого военного министра. Милютина принято считать выдающимся реформатором, а его министерство — пионером либеральных реформ эпохи Александра II^{475}. Однако позиция Милютина по вопросу национальных меньшинств в армии и русской политики по отношению к национальным меньшинствам в целом (особенно к полякам и балтийским немцам) в известном смысле ограничивает его либерализм, а то и вовсе ставит его под сомнение. Милютин, как и группа его единомышленников, занимал умеренно-центристскую позицию и только на фоне таких оппозиционеров реформ, как ультраконсерваторы генерал Фадеев и князь Барятинский, выглядел человеком либеральных убеждений^{476}. То немногое, что известно об отношении Милютина к евреям и еврейскому вопросу в армии, позволяет считать его весьма умеренным реформатором, чьи нововведения базировались скорее на профессиональном чутье, а не на либерально-демократической платформе. Блестящий военный профессионал-реформатор, Милютин оставался человеком более чем консервативных убеждений в социальных или этнических вопросах. Отстаивая перед МВД свои главные реформы, имеющие стратегическое значение, он уступал по менее важным для него вопросам — в частности, по вопросу равных прав еврейских военнослужащих.

К концу своего пребывания на посту военного министра Милютин занял весьма двойственную позицию в отношении евреев. С одной стороны, он все еще придерживался мнения о необходимости введения единых правил несения службы, которое отстаивал накануне 1874 г., а с другой — своими распоряжениями уже предвосхищал секретные (антиеврейские) циркуляры Ванновского. Так, в апреле 1880 г. командующий Варшавским военным округом обратился к Милютину с вопросом: что делать с евреями-ординаторами, проходящими службу в крепостях? Милютин ответил: «Желательно избегать назначать в крепости врачей из евреев; но об этом следует сообщить надлежащему начальству секретно, не объявляя в виде правила»^{477}. К концу своего пребывания на посту военного министра Милютин отказался от признания за евреями равных прав по службе.

На заседаниях комиссии по подготовке устава вопрос о праве евреев на производство в офицерский чин — наряду с правом поступать вольноопределяющимися в армию — вызвал особо острые споры^{478}. Задолго до начала работы комиссии Еврейский комитет (порождение николаевской эпохи^{479}) пытался убедить Александра II в необходимости предоставить еврейским нижним чинам возможность выслуги. Так, еще в 1858 г. комитет представил Александру справку о наличии евреев в офицерском корпусе французской армии (включая генералов), рассчитывая, вероятно, что «французская» ориентация военной реформы в России приведет и для русских евреев к установлению равных прав по военной службе^{480}. Тем не менее, хотя после 1860 г. евреям и было предоставлено право получать унтер-офицерские звания, государственная администрация все же решительно сопротивлялась их производству в офицерский чин. Двадцать четыре члена комиссии и председатель отстаивали мнение, что это право может быть предоставлено евреям только после уравнения их в гражданских правах со всем остальным населением империи. А двадцать пять членов комиссии считали, напротив, что евреям, получившим высшее образование и поступившим на службу в армию, следует — при определенной выслуге — присваивать офицерское звание^{481}. Перевес оказался на стороне либерально мыслящих членов комиссии. Таким образом, формально и на короткий срок главный вопрос еврейского равноправия в армии решился положительно. По закону евреи могли поступать вольноопределяющимися в армию, сдавать экзамены на офицерский чин и получать офицерское звание, а также поступать в юнкерские училища. Никаких ограничительных оговорок и примечаний к уставу по этому поводу предусмотрено не было.

Опубликованный 1 января 1874 г. Устав предписывал несение воинской повинности мужскому населению всех сословий. Общий срок службы ограничивался шестью годами действительной службы и девятью в запасе (кроме проходящих службу в областях Сибири, где срок был установлен в десять лет — семь лет действительной службы и три года в запасе)^{482}. Для сыновей-кормильцев устанавливались три льготных разряда. Важную часть составляли льготы по образованию, сокращавшие срок действительной службы для выпускников университетов, гимназий и реальных училищ до полутора лет, в некоторых случаях до полугода^{483}. Освобождение от службы предусматривалось для священнослужителей всех христианских исповеданий, но не для раввинов или имамов^{484}. Особые льготы предусматривались для меннонитов и чехов-переселенцев, а также для железнодорожных служащих, промышленников и гильдейских торговцев, т. е. для тех, кто был занят в новых сферах сельского хозяйства и промышленности^{485}. Никаких ограничений для сдачи офицерского экзамена вольноопределяющимся евреям предусмотрено не было, как, впрочем, и права нижним чинам быть произведенным и в офицерский чин, не говоря уже об унтер-офицерском звании^{486}.