Евреи в русской армии: 1827—1914.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Товарищество входило несколько крупных подрядчиков, как русских, так и еврейских. Доля паев распределялась следующим образом: Горвиц, Грегер и Непокойчицкий владели 55 % паев, Коган, Любарский и Аренсон — 45 %^{907}. Витте вспоминал, что Товарищество получило «громадный подряд» именно благодаря Грегеру, который в юности был близко знаком с Непокойчицким. Когда впоследствии Непокойчицкий стал начальником действующей армии у великого князя Николая Николаевича (точнее — начальником штаба армии во время Балканской кампании), он помог Грегеру и его компании получить этот подряд^{908}.

Подрядчики из кожи вон лезли, чтобы обеспечить армию продовольствием. Где только можно было, Товарищество устраивало пекарни за свой счет. Хлеб поставлялся самого лучшего качества, какого солдаты не получали даже в мирное время. Если в предыдущих походах на хлеб смотрели как на роскошь, а на сухари — как на повседневную пищу, то в эту кампанию — наоборот, хлеб был повседневной реальностью, а сухари стали резервом^{909}. При переходе румынской границы на поставки оказало влияние качество местного урожая. Так, сено в Румынии всегда сырое, непросушенное, с запахом гнилости, поэтому жалобы кавалерии на «гнилое сено» должны быть рассмотрены в свете этих специфических обстоятельств^{910}. Позже, при переходе болгарской границы, взаимонепонимание между интендантством и Товариществом достигло критической точки. Под влиянием главнокомандующего по гражданской части князя Черкасского военное интендантство решило, что сумеет содержать армию за счет местных ресурсов. Товариществу дали понять, что никаких поставок от него не ждут и что его деятельность ограничивается исключительно Румынией. Таким образом, в ходе военных действий интендантская служба Главного штаба фактически отстранила Товарищество от снабжения армии. Под этим предлогом губернатор г. Систово арестовал заготовленный Товариществом овес. Понадобилось многократное вмешательство Петербурга, чтобы снять с него арест и доставить в армию. Причем Товариществу пришлось еще и доплачивать губернатору, чтобы освободить товар из-под ареста. Так продолжалось в течение всей кампании: всякий раз в Болгарии и Румынии при перевозе продуктов через границу местные начальники — как русские, так и румынские — требовали уплаты гигантских пошлин, а в большинстве случаев до получения денег задерживали продукты на границе^{911}.

Товарищество оказалось, таким образом, посредником между русским оккупационным чиновничеством и армией. Кроме того, в Болгарии Товариществу на каждом шагу приходилось бороться с военными властями, убеждая их — где при помощи давления из Петербурга, где подкупом, — что Товарищество выполняет военные функции и не может работать без содействия различных военных служб, прежде всего — транспортной. Военные службы были другого мнения. Когда дороги превратились в грязное месиво, стали непроходимыми для подвод Варшавского, исчисляемых десятками тысяч, и когда подвоз продуктов на подводах оказался физически невозможен, последовало распоряжение не давать под грузы Товарищества ни одного вагона. Когда Варшавский, Кауфман и Баранов, ответственные за доставку грузов, направили жалобу военным властям, им ответили: «…не представляется никакой возможности к перевозке грузов интендантского вольнонаемного транспорта, почему перевозку овса придется отложить до более благополучного времени»^{912}. Затем последовал приказ о расформировании подвод — иными словами, о приостановке поставок продуктов войскам, находившимся в глубине военного театра Болгарии. Таким образом, «Товарищество не имело ни обязанности, ни права, ни возможности сделать то, на что оказались бессильными все усилия военной администрации»^{913}.

Участники кампании дают весьма противоречивую картину деятельности Товарищества. Они утверждают, что в Румынии кормили очень хорошо, а в Болгарии очень плохо (что в целом совпадает с самооценкой Товарищества)^{914}. Особенно трудно пришлось тем, кто защищал Шипку. Им доставляли раз в день консервы — ненавистные солдатам «концерты» с сухой лапшой, — а также некачественную говядину и ячменную кашу. О хлебе и речи не было^{915}. Генерал Зотов, наслышанный о «знаменитом Товариществе», вспоминает о непрекращающихся жалобах войск на неразбериху с доставкой пищи; с его точки зрения, интендантство само по себе вредное учреждение, а в эту войну «при армии имеем их два: одно официальное, министерское, другое жидовское»^{916}. Госпитальные врачи вспоминали, что унтер-офицеры, отвечавшие за заготовку продуктов, не появлялись в госпиталях, никакими заготовками не занимались, отсюда — значительный процент смертности среди больных и раненых^{917}. Жаловались не только на Товарищество, но и на все интендантство в целом. Начальник военного интендантства Аренс не смог или не захотел организовать совместную работу с Товариществом, в середине кампании уволился в отпуск и уехал в Одессу. На каком-то этапе командующий войсками Одесского военного округа требовал привлечь Аренса к судебной ответственности за развал работы и злоупотребление властью^{918}. Товарищество имело все основания заявлять, что, как только началась кампания, военное интендантство, насчитывавшее шесть тысяч человек, рассеялось, как пороховой дым^{919}.

Комментируя тяжбу между Товариществом, защищавшим свое доброе имя, и интендантской службой, защищавшей честь мундира, «Санкт-Петербургские ведомости» решительно стали на сторону первого^{920}. Товарищество, отмечала газета, было сформировано тогда, когда оказалось, что главнокомандующий не может опереться на армейское интендантство, и потому единственный выход — обратиться за помощью к предпринимателям. Все обвинения Товарищества в недопоставках и обсчитывании казны голословны; ни одна из комиссий не обнаружила с его стороны никаких злоупотреблений. Не менее голословны утверждения тех, кто видел в Товариществе рассадник шпионов. В отличие от интендантской службы, не несущей никакой ответственности за продовольствование армии, Товарищество отвечало залогом в полмиллиона рублей. На момент подписания договора существовала полная неизвестность, как и по каким ценам удастся снабжать армию из прилегающих к театру военных действий государств, поэтому обвинять Товарищество в том, что оно не оговорило закупочные цены, абсурд. Наконец, войска перешли границу 12 апреля, контракт подписан был 16 апреля, тем не менее уже с первого дня Товарищество снабжало войска продуктами.

Вместо того чтобы выслушать прения сторон, специальная Комиссия по расчетам с Товариществом, созданная при Военном министерстве, a priori стала на сторону интендантства и, защищая ведомственные интересы, не нашла лучшего выхода, как обвинить во всем Товарищество. С точки зрения комиссии, вместо того чтобы быть предпринимателями, Варшавский и Коган оказались всего лишь поставщиками, виновными в том, что воюющая армия терпела лишения. Подрядчики Гальберштадт, Гольдштейн, Ковнацкий, Пергамент и Сахаров спровоцировали в Сан-Стефано голод. Левитан, Левинзон и Пергамент разворовали казенные средства{921}. Спор между Товариществом и военным ведомством грозил превратиться в затяжной судебный процесс. А пока интендантство собирало документы, члены Товарищества по-прежнему находились в Бухаресте и продолжали выполнять договор по снабжению продуктами войск, все еще расположенных в Румынии и Болгарии. Оправдательные документы, которые члены Товарищества направляли в Петербург, свидетельствуют, что поначалу они не отдавали себе отчета в серьезности предъявляемых им обвинений. Поэтому они пытались убедить Петербург, приводя в доказательство очевидную для них самих истину: в Восточную кампанию военное интендантство переложило все обязанности со своих плеч на Товарищество. За собой же интендантство оставило единственную функцию — контролера. Из Бухареста писали: нам (Товариществу) пришлось всего лишь «добывать и доставлять продовольствие», так что военной администрации «оставалось только предъявлять требования, сохранять и расходовать полученное, наблюдая за исполнительностью Товарищества»{922}.

Однако подобные апелляции к здравому смыслу комиссии действия не возымели; комиссия продолжала выдвигать обвинения одно серьезнее другого. Обвинения сводились к трем — Товарищество не всегда поставляло качественные продукты; оно неисправно работало, поэтому войска страдали от лишений; при закупках оно искусственно завышало цены. Тогда Товарищество предприняло решительный шаг и, чтобы «представить неопровержимое доказательство того, что Товарищество, при существующих условиях, не могло сделать больше того, что им было сделано в действительности», опубликовало в 1878 г. два чрезвычайно любопытных и обстоятельных отчета — «Очерк деятельности Товарищества Грегер, Горвиц и Коган по продовольствию действующей армии в Восточную войну 1877–1878 годов» и «Вольнонаемный интендантский транспорт в Турецкую войну 1877–1878 гг.». Отчеты содержали скрупулезнейший анализ истории военных поставок в европейских войнах, многочисленные расчетные таблицы, демонстрирующие объемы закупок, поставок и перевозок, выполненных Горвицем и Варшавским, документы, копии приказов военных интендантов. Эти отчеты не оставляют сомнения в том, что причины плохого снабжения армии заключались, во-первых, в полном нежелании военного интендантства и оккупационных властей содействовать Товариществу, а во-вторых, — в специфических местных условиях Румынии и Болгарии, совершенно не известных ни военным властям, ни Товариществу.

Комиссия завершила свою работу докладом военному министру, представленным 11 апреля 1880 г. Двумя основными виновниками были названы главный румынский интендант Россицкий и само Товарищество. Россицкий «не выполнил указания о предоставлении информации о местных ценах», а Товарищество «уклонилось от установленных контрактами своевременных и точных расчетов по действительным ценам»^{923}. Доклад напоминал скорее обвинительный акт, чем независимую экспертизу, а потому, вероятно, Комиссия по расчетам была упразднена, а вместо нее была учреждена новая комиссия — следственная, подчиненная военному прокурору Неелову и главному военному суду. Через полтора года работы, 28 августа 1880 г. следственная комиссия признала Товарищество виновным и потребовала от него выплату неустойки за «неисполнение контракта» и «недопоставки» в размере 17 210 рублей^{924}. В ответ Товарищество, до сих пор терпеливо ожидавшее решения суда, направило в комиссию возражение и предоставило дополнительные материалы — а именно без малого 101 723 расходные квитанции на сумму 3 442 085 руб. 79 коп. (все, что Товарищество истратило в Восточную кампанию на поставки для армии), из которых Товариществом было получено всего 38 523 руб. 36 коп. Необходимо также учесть, что Товарищество расплачивалось золотом, а получало из казны бумажные деньги. Но к осени ситуация не изменилась — с Товарищества была востребована неустойка, ни о каких дополнительных выплатах по контракту речи больше не было^{925}. История с Товариществом на этом не завершилась. По словам Витте, благодаря закулисным интригам, в центре которых — присяжный поверенный Серебряный и княгиня Юрьевская (молодая вдова Александра II), Товариществу удалось добиться возврата части денег, в которых ему отказал суд^{926}.

Через четыре месяца по окончании суда над Товариществом на престол вступил Александр III, командовавший во время Балканской войны Рущукским отрядом. Отправляя военного министра Милютина в отставку, он заверил его, что нареканий на работу Военного министерства у него нет, что во всех неприятностях ни Военное министерство, ни интендантская часть, ни сам Милютин не повинны и что вся беда — «от несчастного этого товарищества»^{927}. Бывший начальник штаба в Турецкую кампанию генерал Левицкий подтверждает мнение военного министра:

К этому необходимо добавить, что начальником штаба Рущукского отряда, которым командовал будущий Александр III, был генерал Петр Семенович Ванновский. Именно Ванновского Александр поставил на место Милютина. Ванновский пробыл в должности военного министра семнадцать лет — с 1881 по 1898 г. Между прочим, одним из дел, которые достались Ванновскому от прежнего министра, была продолжающаяся тяжба с Товариществом, о чем он, став военным министром, информировал Александра III^{929}.

«Черта оседлости» в армии и ее создатель

Среди министров 1880-х годов Ванновский наиболее противоречивая и сложная фигура. Его можно было бы назвать ретроградом и консерватором, типичным противником эпохи реформ и угодливым сатрапом, если бы не тот факт, что он вытребовал у царя право оставить своим заместителем генерала Обручева, близкого в свое время к Герцену и «Народной воле» и на протяжении многих лет главного милютинского помощника. Ванновского можно было бы назвать солдафоном, образцовое хамство которого вошло в военную энциклопедию^{930}. Его можно было бы отнести к безграмотным чиновникам, не годящимся даже на должность начальника округа, не говоря уже о должности военного министра, если бы не убеждение многих его противников, что Ванновский добросовестный работник^{931}. Действительно, став военным министром, он рьяно взялся за свое самообразование и всегда трезво взвешивал свои недостатки. Ванновский мог бы претендовать на роль чиновника крайне правых убеждений, если бы совершенно неожиданно не выступил в роли демократа и сторонника либеральных преобразований, оказавшись по прихоти Николая II на посту министра просвещения. Словом, осмысляя личность Ванновского, следует избегать соблазна давать ему однозначно негативные характеристики. Вместе с тем весьма трудно дать Ванновскому иную характеристику, рассматривая отношение его самого и его министерства к инородцам в армии в целом, и в первую очередь — к евреям. В этом смысле Ванновский, похоже, был больше политиком, который чутко прислушивался к пожеланиям Александра III, чем прагматиком, понимавшим, что армия больше теряет, ущемляя евреев^{932}.

Среди антиеврейских распоряжений Ванновского одним из самых жестких была мера, направленная на пересмотр льгот по жительству вышедшим в запас еврейским солдатам. До 1885 г. считалось, что, отслужив положенный срок в армии, еврейские солдаты приобретают право повсеместного жительства в империи. Эта привилегия освобождала еврейского солдата-запасника от бремени черты оседлости. И хотя формально распоряжение Ванновского соответствовало букве закона, полиция разрешала рядовым запаса из евреев селиться за пределами черты^{933}. Однако после 1885 г. полиция, как правило, отказывалась признать свидетельства о выходе в запас в качестве документа, дающего право на «повсеместное в империи проживание», и приступила к высылке евреев обратно в черту. Так, 5 апреля 1885 г. петербургский градоначальник переслал в Военное министерство ходатайства десяти евреев — рядовых запаса, просивших о разрешении проживать в Петербурге. По его резолюции, евреев следовало выслать, так как они служили по Уставу 1874 г., соответственно не пользовались льготами николаевских солдат и обязаны были возвратиться после срока службы в места приписки. Сходное заявление прислал в Военное министерство и земский отдел МВД. После двухлетнего рассмотрения этого вопроса 22 января 1888 г. Обручев подготовил циркуляр, одобренный Ванновским, «О недозволении нижним чинам евреев, уволенным в запас, оставаться в пунктах, закрытых для оседлости евреев»^{934}. С этого момента для русского еврейства воинская служба перестала быть ступенью к равноправию. Солдат-запасник — в отличие, скажем, от николаевского рекрута, отслужившего двадцать пять лет, — должен был возвращаться обратно в черту. В Военном министерстве было решено не давать уходящим в запас даже временных разрешений на пребывание за чертой. Отслужившие евреи обязаны были немедленно по окончании срока службы отправляться к месту приписки^{935}.

Изгнание еврейских солдат, поступивших на службу после 1874 г., из просторных внутренних губерний империи в тесноту местечек черты оседлости Военное министерство подкрепило другой инициативой, а именно попыткой создать в армии своеобразный аналог черты оседлости, за пределы которого евреев не допускали. Первыми от этой новой министерской политики пострадали военврачи. Командующий Виленским военным округом генерал граф Тотлебен утверждал, что еврейские врачи менее старательны, преследуют корыстные цели, поэтому нужно ограничить их присутствие в войсках^{936}. Попытка министра юстиции Манассеина доказать военному ведомству, что местное командование перекладывает на еврейских врачей ответственность за дурное состояние санитарной службы в войсках, не привела к ощутимым результатам^{937}. Евреи среди военврачей составляли 10,1 % (250 человек). Наибольшее количество приходилось на Виленский, Одесский, Варшавский и Киевский военные округа, соответственно — 20, 25, 11, 4, 12,2 %. Среднее число евреев-врачей соответствовало среднему населению Западных губерний. Драматизм ситуации заключался в том, что в войсках врачей решительно не хватало. Тем не менее, приняв нарекания Тотлебена как само собой разумеющееся, Ванновский направил соответствующее донесение Александру III и, получив высочайшее одобрение, 10 апреля 1882 г. издал циркуляр «О приведении в исполнение мер по ограничению наплыва лиц Моисеева закона в военно-медицинскую службу»^{938}. Из худосочного военного бюджета специально выделили 4,5 тыс. руб., чтобы перевести врачей-евреев в Туркестанский и Восточно-Сибирский военные округа. Позже судьбу евреев-врачей разделили фельдшера и аптекарские ученики. В нарушение Устава 1874 г. и вопреки острой нехватке фельдшеров в армии, для евреев, имеющих фармацевтическое звание, закрыли фельдшерские должности.

К чести Военного министерства следует отметить, что инициатором создания «черты» в армии были чаще всего МВД и высшее военное начальство^{939}. Наоборот, местное начальство — на уровне дивизионного или бригадного — порой оставляло евреев на должностях, запрещенных для евреев циркулярами Военного министерства. Решение о применении ограничительных законов принималось только в том случае, если в Военное министерство поступал донос, после которого скрывать присутствие евреев в частях войск было невозможно^{940}. Тем не менее Военное министерство и прежде всего сам военный министр охотно соглашались с инициативой МВД. Так случилось с писарскими должностями. В апреле 1887 г. товарищ министра внутренних дел Плеве написал Ванновскому донос на еврейских штабных писарей. По его словам, они содействуют единоверцам обходить закон и всячески злоупотребляют служебным положением. Ванновский не предпринял никаких расследований, но переправил отношение Плеве в Главный штаб с примечанием на полях: «У нас надо сделать распоряжение, чтобы в местных бригадах и управлениях воинских начальников не было писарей-евреев; а в привислинском крае и западных губерниях — и католиков»^{941}. В дальнейшем Ванновский сам проявил инициативу и распорядился распространить воспрещение на писарей из евреев и поляков вообще на все управления, учебные заведения, штабы и канцелярии войск в Киевском, Виленском и Варшавском военных округах^{942}. Когда генерал-лейтенант Миркович обратил внимание на необходимость постепенного введения ограничительной меры, чтобы успеть подготовить новых писарей, Ванновский не согласился и потребовал немедленно «исправить недосмотр». Тем не менее по настоятельной просьбе начальника Виленского военного округа Ванновский соблаговолил оставить одного-единственного еврея-писаря, проходившего сверхсрочную службу и отслужившего девять лет^{943}.

Среди чиновников Военного министерства и старших офицеров было достаточно много прагматиков, понимающих, какой ущерб армии приносит произвол циркуляров и неуважение к законности. Анализируя многочисленные распоряжения министерства о евреях-врачах, помощник начальника Главного штаба генерал-лейтенант Афанасьев отмечал, что ограничительная практика противоречит закону: следует либо не брать в армию евреев-фармацевтов, либо изменить закон^{944}. В ответ на циркуляр, запрещающий брать евреев мастеровыми, начальник Одесского военного округа писал в Военное министерство, что солдаты из крестьян не знают никакого мастерства и не могут быть направлены на эти должности, в то время как поляки и евреи, жители западных губерний, — «мастеровые, портные и сапожники в громадном большинстве». Поэтому военные части «будут поставлены в безвыходное положение», если лишатся мастеровых — поляков и евреев^{945}. Накануне ухода Ванновского Главное инженерное управление добилось некоторых послаблений. В обход циркуляра 1894 г., запрещавшего евреям и католикам служить телеграфистами, в июне 1898 г. Военное министерство все-таки разрешило допускать евреев и католиков к службе телеграфистами, а также кондукторами инженерных управлений^{946}.

Да и сам Ванновский иногда проявлял прагматическую сметку. В некоторых случаях, когда к нему обращались корпусные или дивизионные командующие, он позволял оставлять в войсках евреев на закрытых для них должностях — с тем, разумеется, чтобы новых евреев на эти должности не назначать{947}. Одновременно он настойчиво требовал от местных начальников полного единообразия при применении ограничительных законов и ворчал по поводу местного самоуправства. При малейшем поводе к введению антиеврейского ограничения Ванновский не упускал случая издать циркуляр, превращая единичные случаи предосудительного поведения еврейских солдат в коллективное преступление нижних чинов-евреев{948}. Одним из последних распоряжений Ванновского стал секретный циркуляр от 16 октября 1899 г. № 1366 об усилении надзора за солдатами-евреями. Поводом к нему послужила рекламная открытка (на немецком и идише) пароходной компании Вейнберга, занимавшейся перевозкой еврейских эмигрантов в Америку. Открытка была получена Шломо Гуревичем, рядовым Нежинского полка{949}. Военному министерству было известно всего о двух подобных случаях. Но этого оказалось достаточным, чтобы все письма, получаемые еврейскими солдатами от их заокеанских родственников, были признаны Ванновским «подстрекательскими»{950}. Обручев разослал записку по Главному штабу: «Ввиду случаев получения нижними чинами из евреев писем из-за границы с подстрекательством побега в Америку военный министр признал необходимым учредить самый строгий надзор как за письмами, получаемыми нижними чинами иудейской веры, так и за личным их сношением с евреями вообще»{951}.

В результате за годы пребывания Ванновского на посту военного министра был сформирован сложнейший и не всегда понятный самим военным чиновникам реестр должностей, на которые не допускали евреев и поляков. Он включал писарей, мастеровых, чертежников и кондукторов, рядовых крепостных гарнизонов, оружейников, всех видов служащих инженерных войск, машинистов, мельников, приемщиков вещевых складов, аптечных и ветеринарных фельдшеров, а также врачей и фельдшеров в войсках западных округов^{952}. Реестр осложнялся многочисленными оговорками — скажем, наличием пятипроцентной нормы для некоторых должностей в Варшавском военном округе, а также практическими соображениями военных начальников, для которых — как для начальника Одесского военного округа — соображения пользы значили больше, чем министерская идеология. Разумеется, те военные прагматики, которые понимали, насколько важно для нормального функционирования армии установить терпимые отношения между различными этническими группами, оказались первыми жертвами министерской антиеврейской политики.

Политики против прагматиков

Направленная против еврейских солдат антисемитская кампания обратилась прежде всего против тех офицеров, которые не разделяли министерской ксенофобии и придерживались собственных взглядов на проблему инородцев в армии. Эти офицеры, которых без преувеличения можно назвать русской военной интеллигенцией, оказались среди первых жертв инициированной сверху антисемитской кампании^{953}. В главе II мы рассказали, как командиры нескольких полков попытались установить нормальные отношения с евреями-солдатами. Здесь мы расскажем, чем обернулись для них эти попытки.

О том, что в каком-то из полков Одесского военного округа евреям-солдатам дозволили собрать деньги для написания свитка Торы и принять участие в переносе свитка в синагогу, Ванновский узнал от Александра III. Подробности разговора между царем и министром нам неизвестны, но по результатам разговора ясно, что Александр требовал немедленно доложить ему, как такое безобразие могло иметь место в армии, да еще и с разрешения начальства. 11 июня 1888 г. Ванновский написал записку Обручеву, требуя немедленно выяснить, «кто разрешил сбор денег, кто допустил торжественное перенесение, кто участвовал и т. п.»^{954}. Видимо, Александр торопил своего министра, поскольку буквально через несколько дней Ванновский сам написал телеграмму одесскому градоначальнику и потребовал прислать сведения о происшедшем немедленно — ответной телеграммой на имя Государя Императора. Судя по полученному Ванновским ответу, одесский градоначальник генерал Рооп понимал, что действия полковника Макеева следует характеризовать как «крайне бестактные и заслуживающие серьезного порицания». Тем не менее он совершенно не разделял подхода военного министра, ставящего идеологические соображения выше прагматических^{955}. Генерал Рооп писал: «Принимая во внимание прежнюю отличную службу полковника Макеева и хорошее состояние как в строевом, так и в хозяйственном отношении командуемого им полка, я полагал бы возможным ограничиться в данном случае объявлением ему выговора в приказе»^{956}. Ванновский ознакомился с телеграммой и пришел к иному мнению. Во-первых, Макеев не испросил разрешения начальства, а во-вторых, позволил перенесение свитка «с особой торжественностью» — вещь совершенно недопустимая. Поэтому, решил Ванновский, Макеев подлежит отстранению от должности. 23 июля Александр ознакомился с решением министра и подтвердил его — снять Макеева с должности и отправить в запас с выслуженной пенсией^{957}.

Случай с Макеевым послужил своего рода парадигмой поведения Военного министерства в отношении трезвых армейских начальников, не ослепленных расовой ненавистью. 21 мая 1897 г., сразу после опубликования «Варшавским дневником» заметки о даровании общиной города Серпеца 48-му драгунскому полку свитка Торы, заметка была аккуратно вырезана из газеты и послана в Главный штаб с анонимной припиской на полях красным карандашом: «Неужели прилично и желательно подобное братание русских войск с жидами?.. Или и тут деньги?»^{958} Получив заметку, начальник Главного штаба генераллейтенант Обручев немедленно потребовал расследования всех обстоятельств дела, особенно того, что означает загадочное сообщение в газете «первые буквы Торы принадлежат командиру полка»^{959}. По Главному штабу была пущена гневная записка, написанная чудовищным, практически неразборчивым почерком, со следующим текстом: «… о подобных случаях в Чуд[нове] и Сим[ферополе] и оба раза — в газете?»^{960}. Высшей военной бюрократии было чему возмущаться. Случаи публичной демонстрации позитивного отношения воинских начальников к евреям уже не раз приводили к скандалам. В записке Главного штаба упоминалось о «возмутительном поступке» Макеева, а также о не менее возмутительных действиях командира 3-го Туркестанского линейного батальона полковника Казанцева, позволившего в 1889 г. евреям своего батальона открыть синагогу в городе Чарджуе. В целом, по мнению Главного штаба, к евреям следовало относиться так же, как к раскольникам, а потому — в соответствии с воинским уставом — им должно быть запрещено «пение по улицам и площадям, публичное ношение икон и прочая публичность». Тем более — публичное участие воинских чинов высокого ранга в еврейских ритуалах.

Главный штаб, видимо, готов был терпеть любые проступки в войсках — запрещенные дуэли, растрату казенных денег, но только не доброжелательство по отношению к евреям. Поэтому командиру 48-го драгунского полка полковнику Корбуту, виновнику торжества, пришлось сесть за объяснительную записку. Его объяснительная произвела обратное действие. Рассмотрев ее в обстановке строжайшей конфиденциальности, Ванновский категорически не согласился ни с одним из соображений Корбута. Заключение Ванновского гласило: евреи разнузданны; военным не следует участвовать в церемониях и позволять публичность вне молитвенных домов; внос Торы в полк отменить. Николай II согласился и написал на полях дела: «Тору, не передавая в полк, оставить в синагоге»^{961}. Полковнику Корбуту, как за десять лет до этого полковнику Макееву, грозило взыскание «за бестактность». Но тут, на счастье полковника, за него вступился высокий покровитель, не кто иной, как сам командующий войсками Варшавского округа генерал-адъютант князь Имеретинский. Им двигали вполне прагматические соображения. Ничего особенно филосемитского в его поведении не было. «Я считаю, — писал он в Главный штаб, — проявление таких отношений между войсками и жителями весьма желательными, заслуживающими полного внимания, в особенности как совершающиеся на почве любви к своему Государю». Ванновскому не оставалось ничего иного, как скрипя зубами резюмировать: «Корбут проявил бестактность, но, так как его действия одобрил командующий военным округом, вынести взыскание не представляется возможным»^{962}.

В других, более драматичных случаях за командира полка вступиться было некому, а посему здравомыслие русского офицера самым жестоким образом наказывалось. Схема действий противников терпимого отношения к евреям в армии сохраняла удивительную устойчивость и однообразие: доброжелательная заметка в газете — анонимный к ней комментарий в виде доноса в министерство — жесткая реакция военной бюрократии. Так, после опубликования 24 марта 1901 г. «Могилевскими губернскими ведомостями» краткой заметки об участии солдат 159-го Гурийского полка в торжественном внесении свитка Торы в местную синагогу (праздник Хакнасат Тора) некий аноним отправил заметку со своими комментариями в Главный штаб. На полях заметки карандашная запись:

Если бы маргиналии как следует изучили в Главном штабе, сразу бы открылось, что писал ее некто, знающий все, что делается в полку, а может быть, отвечающий за хранение воинского имущества. Кроме того, аноним явно завидует командиру роты, выставляя его продажным антихристианином. Ссылка на «Шулхан Арух», где, к слову, говорится как раз об уважении к царю-нееврею, обязательном для правоверного иудея, — т. е. прямо противоположное тому, что написано в анонимке, — выдает некоторое знакомство автора записки с образцами русской антисемитики, прежде всего с Брафманом. Писал, по-видимому, весьма грамотный старший офицер, метящий на командирскую должность. В Главном штабе разбираться не стали, а дали анонимке ход. Тем более что она была подкреплена другим — обстоятельным, но таким же анонимным доносом. В нем имя главного виновного — полковника Туркова — было названо вслух.

Турков, 1850 г. рождения, православный, родом из дворян Таврической губернии. Его карьера не отличалась особыми взлетами или падениями. Окончил Одесское пехотное училище. Служил рядовым в 52-м Виленском пехотном полку, в 1868 г. получил звание унтер-офицера, затем служил прапорщиком в 50-м пехотном Белостокском полку. В 1875-м получил звание штабс-капитана, в 1881-м — капитана, в 1887-м — полковника. Прослужил 28 лет в гвардии. За примерную службу был награжден Крестом Франца-Иосифа 3-й степени и орденом Святого Владимира 3-й степени. В 1899-м назначен командующим полком^{964}. Видимо, сорокадевятилетний полковник безупречной службы и репутации кому-то мешал делать карьеру — и на него, одно за другим, посыпались обвинения. Анонимное письмо в Главный штаб было подписано красноречиво и лаконично — «Русская». Автор анонимки метил в Туркова и требовал для него наказания.

В Главном штабе выделенные слова были подчеркнуты красным карандашом как заслуживающие внимания. Что же все-таки произошло в полку?

Когда свиток Торы был дописан (написание свитка переписчиком-сойфером занимает обычно от восьми до двенадцати месяцев) и Турков объявил для еврейских солдат выходной день по случаю праздника, оставалось пригласить офицеров и полковой оркестр. И тут выяснилось, что Туркова ожидает сопротивление сослуживцев. Сперва к нему пожаловал полковой священник Андрей Бекаревич. Начиналась неделя говения музыкальной команды, и священник обратился к Туркову с просьбой отказаться от привлечения полкового оркестра к синагогальным торжествам. «Нет, — ответил Турков. — Во-первых, я обещал. А во-вторых, вы в глазах евреев окажетесь фанатиком». Отец Бекаревич обиделся, что от слова, данного раввину, Турков не хочет отказаться, а в просьбе духовнику отказывает. Однако впоследствии, при даче показаний Бекаревич подтвердил, что Турков его просьбу уважил, полковые музыканты в торжествах участия не принимали, впрочем, как и еврейские музыканты, а играл какой-то посторонний наемный струнный оркестрик.

Когда о предстоящем празднике узнали старшие офицеры, их мнения разделились. Прочтя приказ по полку, подполковник Попов в сильном возбуждении обратился к подполковнику Бердяеву: «Василий Михайлович, штабные офицеры должны постоять (вероятно, просить. — Й. П.-Ш.) у командира полка, чтоб этого жидовского торжества не было». Прихватив еще одного офицера, Попов и Бердяев пошли к Туркову. Выйдя от Туркова, Попов сообщил своим спутникам: «Он нас не принимает и за все свои действия отвечает сам». Подполковник Судников был того же мнения, что Попов и Бердяев: «Это невозможно, чтоб евреи еще нас привлекали оказывать их святыням почести». А вот подполковник Флиорковский думал иначе. С одной стороны, он не придал такого значения всему происходящему; с другой — чрезвычайно интересная деталь, — он вспомнил, что «такие же свертки (свитки Пятикнижия. — Й. П.-Ш.) были пожалованы в городе Вильне, в Молодечненском полку»^{966}. Кроме того, Флиорковский в своих показаниях отметил, что в синагоге «офицеры и полковник разворачивали свиток и удивлялись искусству письма»^{967}. В семействе Бердяева мнения также разошлись. Он сам в церемонии внесения Торы участия не принимал, однако его приемная дочь участвовала.

Покуда в Главном штабе шло разбирательство, анонимки продолжали сыпаться на Туркова, но он держался достойно и отбивался решительно. В своей объяснительной, написанной по требованию Главного штаба, Турков заметил: «автор письма, спустя три месяца после перенесения свитка торы добрался, наконец, до своих “русских” чувств и путем подпольного донесения постыдно скрыл свое имя, что уже, конечно, не присуще истинно русскому человеку. Такой большой промежуток времени дает мне несомненное доказательство, что донос произошел на почве личного неудовольствия»^{968}. Одновременно Турков распорядился объявить по полку следующее: «Неоднократно получаемые мной анонимные письма по своему характеру свидетельствуют, что в жизнь полка вмешиваются частные лица, не посвященные в дух воинской порядочности и благородства. Для прекращения этого разлагающего растления нравственных принципов считаю должным довести до всеобщего сведения чинов полка, что все такие письма будут мной уничтожены без прочтения и что всякому военнослужащему указан законом путь в защиту своих прав, а не искать таковой в позорном для воина подпольном писании трусливо скрывающем свое имя»^{969}.