Евреи в русской армии: 1827—1914.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Талмуд дает нам бесчисленное множество указаний, как правоверным иудеям не исполнять решительно всякое обещание, решительно всякую присягу… Присяга для иудеев — это предмет шуток, предмет издевательств, и если мыслит солдат, который не уважает присягу, который нарушает присягу и признает, что для него, для его, так сказать, культа религиозного, [это] даже хорошо, то мне думается, что от такого солдата, кроме опасности, кроме вреда, ничего получиться не может»{842}. Это утверждение, характеризующее отношение евреев к воинской повинности, прозвучало 2 декабря 1911 г. на заседании Государственной думы при обсуждении проекта нового устава. Принадлежало оно депутату Государственной думы Маркову 2-му, одному из наиболее радикальных политиков правого лагеря, в дальнейшем — сотруднику Отдела пропаганды в нацистской Германии{843}. Мысль Маркова была проста: поскольку еврейскими солдатами, как и всеми русскими евреями, управляет некое тайное еврейское правительство, опирающееся на Талмуд, то евреев следует убрать из армии{844}. Марков 2-й выражал точку зрения, которую разделяли многие думские ультраконсерваторы. Его прозрачный намек на «Протоколы сионских мудрецов», обессмертившие русскую ксенофобию и антисемитизм, был услышан и понят{845}.

Действительно, Марков 2-й не был одинок: рубеж столетий и особенно послереволюционный период между 1907 и 1914 гг. были отмечены резким усилением ксенофобии в русском обществе в целом и в армии в частности^{846}. Многочисленные антиеврейские циркуляры Военного министерства 1890-х годов, участие армии в погромах 1905–1906 гг., а также массовые антиеврейские эксцессы во время оккупации русскими войсками австрийской Галиции привели к тому, что у русской армии сложилась репутация безусловно антисемитского, если не самого антисемитского, учреждения дореволюционной России. Это расхожее мнение, принятое как само собой разумеющееся русскими и еврейскими историками, требует решительной переоценки. Негативное отношение к евреям в армии, характеризующее политику Военного министерства непосредственно перед Первой мировой войной, складывалось постепенно, под влиянием многих факторов, подчас весьма разнородных и воздействующих друг на друга опосредованно. Эта политика возникла в результате торможения реформ последних лет царствования Александра II^{847}. Она стала неотъемлемой частью контрреформ Александра III; ее стимулировали откровенные ультраконсервативные симпатии Николая II^{848}. С другой стороны, она была вызвана к жизни такими общественно-политическими дискуссиями второй половины века, как полемика об уклонениях евреев от военной службы в 1870-е годы или о еврейской «разнузданности» в конце 1890-х^{849}. Кроме того, ее формирование в значительной степени было обусловлено проникновением в военную среду расхожих штампов публицистики и художественной литературы консервативного направления, активно эксплуатирующих легенду о враждебных взаимоотношениях евреев и армии. Наконец, окончательное оформление этой политики в виде Устава 1912 г., закрепившего все антиеврейские положения, не могло состояться без опыта первой русской революции, в разгар которой русские ультраконсервативные партии получили официальный статус и предприняли активные попытки проникнуть в военную среду.

Чтобы осмыслить всю серьезность требований убрать евреев из армии, необходимо подробно остановиться на отношениях между евреями, военной бюрократией и русской правой. Отношение ультраконсерваторов к евреям в армии формировалось в несколько этапов, каждому из которых посвящен отдельный раздел данной главы. Во-первых, мы остановимся на разборе нескольких литературных произведений, впервые выдвинувших идею о непримиримой вражде евреев и армии. Опираясь именно на эту идею, в первые годы после революции 1905 г. Союз русского народа (СРН) атаковал Военное министерство, требуя изгнать евреев из армии. Во-вторых, мы проанализируем причины, которые привели в 1870-е годы к появлению жанра антиеврейской публицистики и возникновению легенды об отсутствии у евреев патриотизма. Опираясь в этой части работы на фундаментальное исследование Джона Клира, дающее практически исчерпывающую панораму еврейского вопроса в русской периодике, мы остановимся на отношении к этой проблеме в Военном министерстве и его комиссиях^{850}. В-третьих, мы рассмотрим один из самых драматических эпизодов отношений евреев и армии — истории Товарищества Грегера, Горвица и Когана, основного поставщика продовольствия для русских войск в Балканскую кампанию 1877–1878 гг. Суд над Товариществом, как мы увидим, существенным образом повлиял на отношение Военного министерства к евреям, сдвинув его «вправо»^{851}. В-четвертых, мы проанализируем, каким образом «черная сотня» подогревала погромные настроения в войсках во время первой русской революции. В-пятых, мы продемонстрируем, как праворадикальные идеи повлияли на формирование отношения военных начальников высшего и среднего звена к евреям в армии. Мы существенно переосмыслим выводы таких исследователей ультраконсервативной идеологии, как Роггер и Лёве, считающих русскую консервативную идеологию неким единым монолитом, и дополним их картину русской правой исследованием ее военного аспекта; кроме того, мы подробно остановимся на социокультурном аспекте «нового армейского антисемитизма», рассмотренного у Дитриха Бейрау^{852}, и продемонстрируем тенденции русской военной администрации, альтернативные «армейскому антисемитизму». Как увидим в дальнейшем, до 1914 г. «еврейская политика» Военного министерства далеко не всегда соответствовала ожиданиям влиятельных политиков крайне правого крыла и вряд ли может однозначно именоваться «антисемитской».

Одна из особенностей формирования ультраконсервативной идеологии, очевидная из вышеприведенного перечня, — кажущаяся бессвязность ее этапов. Действительно, что общего между разглагольствованиями «Киевлянина» о том, что евреи уклоняются от призыва в армию, и утверждениями начальников Виленского или Киевского военных округов, что евреев в войсках так много, что они разлагают армию? Что общего между пространными размышлениями Всеволода Крестовского о том, как еврейское население издевается над православными солдатами, и утверждениями Замысловского, что еврейские солдаты терроризируют христианское население всеми мыслимыми способами, не останавливаясь перед ритуальным убийством? Эта бессвязность — не наше методологическое упущение, а существеннейшая особенность ультраправой идеологии. Звеном, связующим ее различные этапы, была, по слову Лэнгмира, иррациональная реакция, вызванная неспособностью найти объяснение рациональным обстоятельствам или сомнениям^{853}. Каждая новая историческая эпоха (Великих реформ или николаевской реакции) представляла собой своего рода «рациональное», вполне поддающееся анализу обстоятельство, объяснить которое русская правая идеология не могла или не хотела. Поэтому связующим звеном между ее этапами был иррациональный страх, нашедший выражение в разных антиеврейских формах — будь то предрассудки, зафиксированные в военном законодательстве, предубеждение военно-судного управления, выносящего приговоры солдатам-евреям, антиеврейская художественная литература или публицистические призывы к проведению «очистительной дезинфекции» армии (выражение правых думских идеологов). Страх перед меняющейся исторической действительностью обладал уникальной способностью воспроизводить себя на каждом новом этапе, кардинально меняя повод для нападок и оставляя в неприкосновенности их объект. Ультраконсервативная идеология обладала не менее удивительной способностью включать в свой актив разнородные идеи и факты, возникшие из независимых исторических обстоятельств и видов интеллектуальной деятельности. Таким образом, перед нами стоит задача описать сложное «мифопоэтическое» явление, в основе которого лежат крайний иррационализм доводов, внутренняя непоследовательность и эклектика.

Круг чтения военной бюрократии: три источника

Легенда о непримиримой вражде армии и евреев — цивильного происхождения. Она родилась в 1830-е годы под пером Фаддея Булгарина и была подхвачена и тщательно разработана в самом начале 1880-х Всеволодом Крестовским, опиравшимся на концептуальные новшества, предложенные Брафманом в его «Книге кагала»^{854}. В 1900—1910-е годы XX в. русские ультраконсервативные публицисты — Шмаков, Бутми, Замысловский — придали этой легенде окончательную форму.

Написанный языком мещанского сословия и ориентированный на это сословие роман Булгарина «Иван Выжигин» был первым популярным русским романом^{855}. Чиновничество составляло 30 % его читательской аудитории, офицерство — высшее и среднее — 25 %^{856}. На вкусы этой аудитории и ориентировался Булгарин, изображая конфликт между польским еврейством и русским офицерством. Интересно заметить, что в жизни Булгарина еврей сыграл решающую роль. Во время войны за третий раздел Польши корчмарь Йоселе спас жизнь матери Булгарина и самого шестилетнего Фаддея, бегущих от разъяренных польских мятежников. Йоселе своевременно пришел к ним на помощь с отрядом русских солдат^{857}. Но Пушкин не случайно изобразил Булгарина классическим примером моральной нечистоплотности, двурушничества и угодничества. Булгарин отблагодарил своего спасителя в характерной булгаринской манере. В своем знаменитом романе он сделал польского еврея — того же самого Йоселе — олицетворением необходимого зла, столь характерного для эпигонов позднего романтического романа. Еврей в «Иване Выжигине» наделен всеми основными чертами отрицательного персонажа. Он — хищный эксплуататор, порождающий нищету; безжалостный кредитор; шинкарь, деморализующий крестьянство; контрабандист, разрушающий экономику; подлый доносчик, способствующий обнищанию крестьян; предатель, торгующий живым товаром; совращающий (правда, безнадежно) главного героя в иудейство^{858}. Даже став ренегатом, он не утрачивает своих мерзких черт. Основная его профессия — арендаторство, но в действительности у Булгарина еврей — самозваный хозяин Польши, ее нещадный эксплуататор. Еврей не служит польскому помещику, а управляет им: «Помещики принадлежат Жидам»^{859}.

Два могущественных талисмана, которые помогают еврею управлять, — это деньги и водка. Благодаря им он затягивает в свои сети и крестьян, нуждающихся в кредите, и помещиков, привыкших в обильному застолью с возлияниями. В этом своем качестве ничего, кроме омерзения, он не вызывает. В то же время, еврей — зло не абсолютное. Йоселе, арендатор мельниц и корчем во всем имении пана Гологордовского, — олицетворенная газета, из нее можно почерпнуть как все политические новости европейского масштаба, так и все сплетни и анекдоты масштаба уездного. Расквартированные у поляков и евреев офицеры нуждаются как в его деньгах, так и в водке. Еврей так же необходим войскам, как постой войск — ему самому^{860}. Этот малоприятный, но терпимый симбиоз евреев и армии был подхвачен и развернут у Крестовского, пришедшего в русскую юдофобскую литературу в ту эпоху, когда крупнейшим ее представителем — своего рода живым отцом-основателем — считался Яков Брафман.

В истории русского юдофобства Брафману принадлежит выдающееся место. Его «Книга кагала» значила для русского общественного мнения второй половины XIX в. то же, что «Протоколы сионских мудрецов» — для Европы первой половины XX в. Русские консерваторы получили благодаря книге Брафмана научное подтверждение всех своих предрассудков и догадок, вернее — то, что они приняли за научное подтверждение. «Книга кагала» Брафмана — лучший антисемитский бестселлер в русской культуре — в предельно простой и ясной форме предложила русскому общественному мнению две идеи. Брафман утверждал, что виновником еврейской замкнутости и отсталости является Талмуд. Сама по себе эта мысль не была новшеством: Западная Европа уже в XIII в. открыла, что евреи живут по Талмуду, а не по Библии, и потому не могут более считаться хранителями традиции Господнего откровения^{861}. Поэтому придуманная Брафманом «талмудическая аристократия», управляющая еврейским миром черты оседлости с помощью Талмуда и в обход Библии, не могла претендовать на новизну^{862}. Гениальность Брафмана заключалась в другом. А именно в том, что он изобрел тот механизм, с помощью которого осуществлялось не видимое глазу управление России и Царства Польского еврейским миром.

Брафману нужно поставить в заслугу то, что с его легкой руки «кагал», отмененный в Польше в 1764 г., а в России — в 1844 г., стал мифом, превратился в мощную, бессмертную и непобедимую организацию, управляющую с помощью Талмуда всем на свете — финансами, западноевропейскими правительствами и даже настроением самого разнесчастного еврея — беспаспортного бродяги, слоняющегося по черте оседлости в поисках милостыни{863}. Среди писавших о Брафмане — от Анского и Дубнова до Ледерхендлера и Клира — практически не было разногласий о его роли в становлении русского антисемитизма. Мы можем добавить к предыдущим исследованиям только одно: выдающаяся роль «Книги кагала» при любой, самой беспощадной критике ее нелепых инсинуаций и подтасовок, как правило, недооценивается. Остаются недооцененными также масштаб и глубина проникновения ее идей. Нас занимает лишь частный случай — то, как быстро и прочно абсорбировались брафманские идеи в raison d'être чиновников, в чьих руках была судьба еврейского солдата — призывника, отбывающего повинность или ушедшего в запас.

Как и любой миф, брафманский «кагал» объяснял реальную действительность целиком, исчерпывающе и без остатка. Стоило возникнуть новому явлению, и Брафман мгновенно находил ему объяснение — с помощью все того же мифа о всесильном и невидимом кагале, который с помощью все того же Талмуда управляет всемирной еврейской организацией. Накануне принятия нового Устава военной службы одним из аргументов против еврейского равноправия по отношению к воинской повинности считалось сознательное уклонение евреев от призыва. Приняв некоторое участие в работе комиссии по выработке нового Устава 1874 г., Брафман опубликовал во влиятельном «Голосе» (10.09.1874) статью о еврейских уклонениях и ввел соответствующую главу в новое издание «Книги кагала». Разумеется, вся ответственность за уклонения ложилась на кагал, подтасовывающий призывные списки и укрывающий «талмудическую аристократию» от военной службы{864}. Брафман утверждал, что кагал оперирует двумя призывными списками: один включал «талмудическую аристократию», другой — мелких ремесленников и торговцев, еврейскую бедноту. Кагал умело манипулировал правительством, подсовывая ему второй список. Брафман констатировал, подчеркивая курсивом важность собственного вывода: «Между десятками тысяч евреев, попавших в русские военные ряды в продолжение больше сорокалетнего отбывания у евреев рекрутчины натурою, не попался ни один талмудист-патриций»{865}. Теперь же, при новой форме несения воинской повинности, кагал организовал и управлял системой уклонения евреев от военной службы. Подобное объяснение еврейских уклонений подменяло сложно-составную проблему доходчивым и простым мифом, легко запоминающимся и сохраняющим статус научно доказанного. Так, например, чтобы доказать виновность младшего врача 9-го саперного батальона надворного советника Марка Вольперта, обвиненного в 1876 г. военным судом г. Сохачева в выдаче еврейским призывникам подложных освобождений от военной службы, помощнику прокурора достаточно было сослаться на сочинение Брафмана «Жиды и кагал» (так указано в деле) и сделать из него «извлечения для характеристики кагалов, еврейской присяги и значения факторов-евреев», чтобы доказать виновность подсудимого{866}.

Наиболее поразительный пример проникновения идей Брафмана в умы чиновников Военного министерства — деятельность действительного статского советника Хоментовского, уездного предводителя минского дворянства и одного из самых активных деятелей созданной еще при Милютине Комиссии по борьбе с уклонениями евреев от призыва. В своей записке, направленной в Главный штаб в 1882 г., Хоментовский дал всеобъемлющий анализ способов уклонения евреев от воинской повинности, обусловленных несовместимостью евреев и военной службы. По Хоментовскому, всему виной был мифологический, загадочный и пугающий кагал, могучий орган еврейского самоуправления. Хоментовский постулировал: «Воинская повинность выполняется кагалом особым видом наемки: богатые вносят денежный выкуп кагалу, эти деньги кагал направляет на добровольную или принудительную вербовку новобранцев, набирая их из опальных семейств или из среды бедняков призывного возраста». Способов уклоняться достаточно много. Они, подчеркивал Хоментовский, проявляются в искажении кагалом всех распоряжений правительства по этому предмету. Наиболее распространенный — членовредительство^{867}. Существуют и другие, менее болезненные и трудоемкие способы уклоняться: например, можно получить льготу, приписав к себе стариков и взяв на себя обязанности по опеке; необязательно приписывать к себе родственников, можно брать опеку и над чужими, по рекомендации кагала. В таких случаях опекун именуется «охранитель Израиля». Таким образом, кагал саботировал набор в армию, умело манипулируя числом призывников первого разряда^{868}.

Именно кагал, утверждает Хоментовский, — главный враг призыва, поскольку он имеет огромное влияние на формирование призывных списков в городских управах путем прямого подкупа. Здоровые и крепкие дети богатых евреев в малолетнем возрасте Приписываются в ополчение, поэтому «крепкие евреи не встречаются в рядах войск»^{869}. Хоментовский анализирует реакцию евреев Минской губернии на правительственные меры по борьбе с уклонениями и приходит к неутешительным выводам: всякий раз евреи умудряются отыскать новую лазейку в законодательстве, позволяющую им манкировать обязанностями службы^{870}. Таким образом, согласно Хоментовскому, еврейский финансовый капитал, пребывающий в сговоре с раввинатом, непобедим^{871}. Иными словами — кагал при участии еврейского капитала всегда найдет выход из положения, чтобы освободить своих единоверцев от священного долга — несения воинской повинности. И тем не менее находка Брафмана так и осталась бы достоянием чиновников, заглядывающих в его антисемитский шедевр как в справочник по быту и нравам современного еврейства, если бы не Всеволод Крестовский, превративший «кагал кагалов» в средоточие антиеврейской военной доктрины. Приняв фантазии Брафмана за чистую монету, он опубликовал восторженную рецензию на его книгу^{872}, а впоследствии вдохнул в брафманскую антиеврейскую риторику новую жизнь^{873}.

Всеволод Крестовский, один из крупнейших русских бульварных писателей^{874}, был фигурой скандальной. Маститый литератор отмечал, что уже в молодости Крестовский был «фат и популист»^{875}. Став известным писателем, небесталанным эпигоном Эжена Сю и студентом Петербургского университета, в самый разгар эпохи Великих реформ Крестовский неожиданно порвал со своим свободомыслящим историко-философским окружением и поступил юнкером в армию. Его современники справедливо усмотрели в этом поступке либо попытку спрятаться от обвинений в плагиате (у Помяловского), либо намерение бросить вызов либералам^{876}. Демократически настроенные литераторы устроили ему обструкцию, а консерваторы — особенно из кругов, близких ко двору, — отнеслись к его поступку с симпатией и взяли Крестовского под опеку. Эта опека весьма пригодилась, когда Крестовский учинил очередной скандал: во время бракоразводного процесса ворвался в дом к присяжному поверенному Соколовскому и устроил там разбой. Только благодаря поддержке Крестовского со стороны в.к. Николая Николаевича и явному давлению на суд, Крестовский отделался двумя неделями гауптвахты^{877}. Его репутация придворного военного писателя достигла апогея, когда Крестовский стал получать заказы непосредственно от Александра II и был взят им под покровительство. Достаточно сказать, что, когда Крестовский завершил работу над книгой по истории лейбгвардии Уланского Его Величества полка, царь взялся самолично вычитывать корректуру книги.

Однако настоящую славу Крестовскому принесли не мелкие выходки и скандалы, а крупный жанр. Кроме множества военных очерков и статей, опубликованных в газете «Свет», книг и очерков о путешествиях по восточным и западным окраинам Российской империи, опубликованных в «Гражданине», «Русском вестнике» и «Московских ведомостях», Крестовский написал несколько романов — прежде всего антипольскую дилогию «Кровавый пуф» и антиеврейскую трилогию «Тьма Египетская», «Тамара Бендавид», «Торжество Ваала»^{878}. Бесспорно талантливый беллетрист, к тому же, в отличие от многих русских писателей, неплохо владеющий языком идиш, Крестовский сыграл ключевую роль в формировании антиеврейской идеологии, прежде всего среди своих главных читателей — военных высшего и среднего уровней^{879}.

Еврейские художественные образы, запечатленные Крестовским в 1870-е годы, существенно отличаются от евреев, выведенных им после Русско-турецкой войны. Евреи раннего Крестовского — характерные булгаринские типы, правда, чуть более симпатичные. В 1870-е годы, когда торможение реформ Александра II еще не было так заметно, Крестовский, казалось бы, приветствовал симбиоз еврейского населения и войск, расквартированных в черте оседлости. Евреи черты представлены у Крестовского портными, шорниками, сводниками, мелкими торговцами, хозяевами питейных заведений и постоялых дворов. Крестовский изумляется смекалке и находчивости еврейских мастеровых: стремясь поправить полунищее существование, они наперебой предлагают свои услуги войскам. Крестовский, бесспорно, высмеивает еврейские манеры, особенно речь и повадки, однако смех его беззлобный. Евреи — зло, но зло неизбежное, и с ним можно примириться. Характерный пример — господин Элькес, полковой портной^{880}. Крестовский готов признать, что для среднего офицерского состава одного из размещенных в Гродненской губернии полков Элькес — человек незаменимый. И все же, никакого дальнейшего сближения армии и евреев Крестовский не предусматривает. Еврея нужно держать на пушечный выстрел от армии. Еврей обязан знать свое место и не сметь судить выше сапога. Солдат из него никудышный, тем более бессмысленно обсуждать право еврея на выслугу. В то время, когда санкт-петербургские либералы приветствовали правительственное решение предоставлять семинаристам и евреям, получившим аттестат зрелости, право получать офицерский чин через полгода после прохождения службы, Крестовский занял совсем иную позицию. Он сформулировал ее в памфлете «По поводу либеральных приветствий».

Обсудить тему евреев-офицеров Крестовскому помогает его старый приятель Ицко Мышь, зеленщик в одном из городков черты оседлости. Забитый провинциальный еврей, Ицко представлен у Крестовского пародией на либерала-западника. Мышь делится с Крестовским своими велеречивыми соображениями по поводу европейской политики — соображениями поверхностными, примитивными, полными еврейских предрассудков и неуклюжих словесных оборотов. Мышь, разумеется, расхваливает Францию, страну вполне цивилизованную, где евреи дослуживаются до генеральского чина, и критикует Россию, страну «варварских нравов», где еврею генеральские погоны заказаны. В ответ на тираду своего собеседника Крестовский рисует воображаемый портрет чахлого еврейчика черты оседлости по имени Ицко Мышь, спотыкающегося на каждом русском слове, но тем не менее произведенного в кавалерийские офицеры. Вот что ответил русским либералам и русским евреям Крестовский, в ответ на их призыв дать евреям равные с христианами права по выслуге:

И все же майор Мышь, персонаж сатирический, был наделен у Крестовского некими простительными человеческими чертами. Как и сатира Крестовского, Ицко Мышь был смешон, но беззлобен. Такого рода баланс сохранялся у Крестовского вплоть до конца Русско-турецкой войны. Сразу после нее взаимоотношения евреев и армии в творчестве Крестовского начинают резко меняться. Во время Балканской кампании Крестовский, пользуясь личным благорасположением Александра II, был назначен своего рода придворным историографом при штабе главнокомандующего русской армией^{882}. Согласно другим источникам, Крестовский был назначен главным корреспондентом «Правительственного вестника» на Балканском театре^{883}. Русско-турецкая война появляется у Крестовского дважды — первый раз в его военных репортажах, второй — в его антинигилистическом романе-трилогии «Тамара Бендавид». В обоих случаях Крестовский уделяет особое внимание еврейской теме, причем при сравнении публицистики и романа резкое изменение фокуса становится особо выразительным.

Согласно Крестовскому, в военных действиях евреи никакого участия не принимали. Крестовский с симпатией рассказывает о магометанах из полка горцев, об их имаме, выполняющем и фельдшерские обязанности. Крестовский обстоятельно повествует о нескольких полках, набиравшихся в черте оседлости и проявивших особую активность во время Балканской кампании. В некоторых из них евреев насчитывалось до четверти состава^{884}. Крестовский описывает, как Волынский полк переправляется через Дунай у Зимницы. Он живописует штыковую атаку Минского пехотного полка при переправе; он уделяет особое внимание Брянскому полку, вынесшему на своих плечах тяжелейшую оборону Шипкинского перевала. У Крестовского находятся подходящие слова для описания героизма русских офицеров и солдат, но ни слова — о еврейских солдатах. Евреи у Крестовского вездесущи: он находит их где угодно, только не в окопах. Его молчание по поводу еврейских солдат особо красноречиво на фоне ярких репортажей о деятельности еврейских армейских поставщиков^{885}.

В самом начале военных действий Крестовский упоминает известных еврейских дельцов и поставщиков армии — Грегера, Когана, Варшавского, господ в высшей степени респектабельных, ответственных за снабжение войск провиантом. Он в деталях излагает, как Товарищество Грегера, Горвица и Когана снабжает армию, расположенную на том берегу Дуная, свежевыпеченным хлебом, крупой и фуражом. На улицах прифронтовой Зимницы агенты Товарищества — гражданские лица из евреев — разгуливают в офицерских фуражках, в сапогах со шпорами, а некоторые — и с саблей на боку. Крестовский снисходителен к их куражу. Наибольшее зло, на какое способны евреи, как, впрочем, и православные румыны, то, что все они обжуливают доверчивого русского солдата, покупающего у них съестное или меняющего деньги. Но и в этом случае Крестовский разводит руками: известное дело, война. Только в позднейшей сноске к тексту, никак не вписывающейся в репортаж, Крестовский выдает себя: он замечает, что иностранные журналисты из «Standard» или «Kolnische Zeitung», прикомандированные к войскам, могли запросто купить любую секретную информацию у агентов Товарищества Грегера, Горвица и Когана^{886}. Но в своей знаменитой трилогии «Тамара Бендавид» Крестовский развернул эту мысль в нечто большее, превратив Товарищество в инструмент, созданный Западом для того, чтобы унизить Россию.

В трилогии «Тамара Бендавид» евреи прибрали к рукам все военные поставки на Балканах. Компания поставщиков — сплошь еврейская, подрядчики — все евреи, и даже все транспортные подводы в Болгарии и Румынии принадлежат евреям.

Крестовский позволяет себе какие угодно домыслы, чтобы доказать единственную мысль: евреи взялись накормить русскую армию во время Балканской кампании; отсюда — голод в окопах, желудочные эпидемии и огромные потери личного состава. Грегер, Горвиц и Коган представлены как своего рода «три знаменитых русско-еврейских патриота»: подкупом, интригами и обманом они склонили в свою пользу губернаторов, генералов и даже сенаторов, выиграв огромный контракт^{887}. Товарищество, таким образом, получило исключительное право обирать армию^{888}.

От презрительного снисхождения к евреям, характерного для раннего Крестовского, не осталось и следа: евреи в «Тамаре Бендавид» опасны и агрессивны. Еврейские погонщики, щеголявшие в Зимнице своими офицерскими фуражками, превратились в наглых и злобных эксплуататоров. Тем кавалерийским кнутом, что служил им предметом особого шика, они теперь хлещут русского извозчика, дабы «дершачь дишчиплину»^{889}. Товарищество Грегера, Горвица и Когана, поставляло армии гнилой овес, провонявший хлеб, заплесневевшие сухари, разбавленный спирт; в довершение всего Товарищество обанкротилось и разорило тысячи крестьянских семейств^{890}. Мало того, пока русская армия воевала на Балканах, там, в Петербурге, евреи развернули антирусскую пропаганду, организовали антиправительственный террор, скупили драгоценности, украденные у православной церкви, обокрали Общество кредита и русские банки. Крестовский подводит итог тирадой, которая на десятилетия вперед предопределила отношение русского консервативного мышления к евреям:

После 1881 г. никакой симбиоз русской армии и русских евреев для Крестовского немыслим. Евреев следовало бы лишить даже права на русский патриотизм, поскольку настоящий патриотизм еврею неведом. Еврейские восторги по поводу русских военных побед — всего лишь раболепное и лицемерное желание подольститься к великодушному хозяину. Разумеется, русская военная кампания на Балканах представляла для евреев шестую финансовую выгоду, куш, который нужно было сорвать, иначе им не было бы дела до панславянского единства или до угнетенных славянских народов^{892}. Крестовский одним из первых русских писателей и журналистов тщательно разработал «черную легенду» о взаимоотношениях евреев и армии. Благодаря его талантливому перу его читатели из военной среды легко усвоили мысль о том, что евреи — кровопийцы, лжепатриоты и враги русской армии. Подобно тому как с легкой руки Брафмана слово «кагал» вошло в русский обиход, точно так же благодаря Крестовскому слово «гешефт» (доходное предприятие) вошло в сознание русской консервативной среды со всеми соответствующими негативными коннотациями. В начале XX в. любой праворадикальный патриот пользовался этим словом как доказательством того, почему русский еврей не может быть толковым солдатом.

Либеральным современникам Крестовского было очевидно, что его обвинения вымышлены и беспочвенны, но они не осмеливались подвергнуть сомнению приговор, вынесенный Крестовским еврейским капиталистам, набившим себе карманы за счет русской армии^{893}. Даже еврейским современникам обвинения Крестовского представлялись небезосновательными. Инвективы Крестовского нашли отзвук в военной среде, глубоко укоренились в мышлении военной бюрократии и вплоть до начала Первой мировой войны влияли на формирование общественного мнения. В чем же провинились еврейские поставщики и погонщики, что на них взвалили вину за все неудачи русской армии во время Балканской кампании — и даже дипломатические промахи послевоенного Берлинского конгресса?

Интендантский департамент против товарищества Грегера, Горвица и Когана

В русско-еврейской историографии, как традиционной, так и новейшей, Русско-турецкая война 1877–1878 гг. нередко оказывается своеобразным водоразделом, после которого в русском обществе стремительно берут верх юдофобские настроения^{894}. Чаще всего это связывается с дипломатической интригой Дизраэли и Берлинским конгрессом, перечеркнувшим результаты русской военной кампании. Гораздо меньше уделяется внимания внутренним причинам такого перелома. Об одной из них, связанной с деятельностью Товарищества по поставке продовольствия в действующую армию, и пойдет речь.

В первой половине XIX в. поставками продуктов заведовал Комиссариатский и провиантский департамент. Работал департамент из рук вон плохо, что особенно сказывалось на поставках продовольствия в армию во время военных кампаний. Изза бездарной организации продовольственных поставок в Турецкую войну 1828–1830 гг. в войсках разыгрались чума, цинга и лихорадка, от которых умерло 22 429 человек^{895}. Во время Польской кампании 1830 г. департамент попытался ввести раскладку военного налога натурой. В результате действующая армия голодала. В Крымскую войну из-за неумения наладить транспортировку продовольствия к действующей в Севастополе армии войска питались «гнилыми сухарями с плесенью и червями», что привело к массовым желудочно-кишечным заболеваниям (из 7027 заболевших поносом умерло 43 %)^{896}. Кроме того, и до и после преобразования департамента злоупотребления по комиссариатской части — проще говоря, воровство и торговля казенным имуществом — составляли важную особенность этой службы, не оставшуюся незамеченной даже в самых юбилейно-парадных изданиях Военного министерства^{897}.

Одной из важных военных реформ милютинского кабинета было преобразование Комиссариатского департамента в Главное интендантское управление (6 августа 1864 г.). Однако реформа была половинчатой, и перед Русско-турецкой войной интендантство оказалось неспособным самостоятельно организовать доставку продовольствия войскам. Безграмотная организация интендантской службы вынуждала Военное министерство отдавать снабжение войск на откуп подрядчикам, среди которых нередко оказывались еврейские купцы. Как и во многих странах Центральной и Западной Европы, где евреи играли выдающуюся роль в поставках для армии^{898}, евреи-подрядчики не были новостью и для русской армии. Еврейские предприниматели — если они были записаны в гильдии — допускались к участию в торгах по откупу снабжения войск^{899}. Иметь евреев-контрагентов считалось выгодным, поскольку они знали рынок черты оседлости (как правило, прифронтовой зоны) Wпрекрасно ориентировались в закупочных ценах. Так, советник Вердеревский, поставлявший провиант для войск действующей армии в Крыму в 1854–1855 гг., оказавшись под судом за растрату, не свалил вину на своего контрагента Гесселя Мееровича из Николаева, а, наоборот, выгораживал его как честного и порядочного поставщика. Между прочим, Вердеревский отметил, что Меерович помог ему совершить «выгоднейшие для казны сделки» по «выгоднейшей для казны цене», одержав победу «над своекорыстием продавцов»^{900}. Возможно, именно потому, что западные губернии, входящие в черту еврейской оседлости, вплотную подходили к театру военных действий, накануне Балканской кампании Главный штаб прибег к посредничеству Товарищества Грегера, Горвица и Когана, занимающегося поставками, а также к услугам Варшавского, организатора транспортных подвод.

По словам Витте, в разгар военной кампании Товарищество было притчей во языцех; все говорили о его «нечистоплотности и злоупотреблениях»^{901}. Военный министр Милютин называл Варшавского, организатора доставки продовольствия в действующую армию, не иначе как «еврей-аферист»^{902}. По окончании кампании Товарищество — как и транспортная служба Варшавского — оказалось среди самых ярких примеров вредоносного влияния евреев на армию. История издевательств Товарищества над русской армией вошла в число излюбленных сюжетов русской антисемитской литературы^{903}. Очевидно, непосредственно из этой литературы резко негативная оценка деятельности Товарищества перекочевала в советскую историографию, убежденную, что Грегер, Горвиц и Коган наживались за счет голодающей в походе армии^{904}. Соглашаясь с общепринятым мнением, английский историк все же предлагает не путать простых евреев с еврейскими капиталистами^{905}; иными словами, Товарищество — действительно алчный эксплуататор, но не стоит отождествлять его с еврейским солдатом, который голодал и замерзал на Шипке вместе со своими русскими братьями… Ни западный историк, ни его русские коллеги не потрудились разобраться, что же в действительности произошло с Товариществом и почему Товарищество — этот беспрецедентный опыт снабжения войск, с таким энтузиазмом встреченный правительственными кругами и Главным штабом, — сослужило роковую службу русско-еврейским отношениям^{906}.