Евреи в русской армии: 1827—1914.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Русская революция — своеобразный пик деятельности Бунда, организатора стачечного движения и еврейской самообороны в черте оседлости. За первый год русской революции Бунд провел 288 сугубо еврейских забастовок, среди которых наиболее значительные были в Ковно и Двинске (по 3000 участников), Ревеле (10 000), Лодзи (70 000 участников)^{710}. Наряду с Бундом возникли и другие еврейские социалистические партии, такие как Поалей Цион (Бер Борохов), еврейская социалистическая рабочая партия (Абрамсон, Зильберфарб), сеймовцы, однако Бунд, бесспорно, лидировал, причем не только в еврейской политической жизни. В Программе социалистов-революционеров, опубликованной в первом номере «Вестника русской революции» за 1901 г., говорилось: «В данный момент рабочее движение лучше всего организовано среди евреев западного края»^{711}. Даже марксистские историки — «кающиеся» бундовцы — отмечали, что Бунд отличался чрезвычайно эффективной организацией, строгой дисциплиной, большей демократичностью и меньшим централизмом, чем РСДРП^{712}. И хотя Бунд нередко выступал примиряющей стороной между враждующими группировками СД, он сохранил свою самостоятельность и независимость в рамках социал-демократического движения как партия еврейского пролетариата. Критикуемый справа за чрезмерный марксизм, а слева — за отстаивание сугубо национальных интересов, Бунд продолжал двигаться от общепролетарской марксистской платформы, объединявшей его с РСДРП, ко все более выраженному национальному принципу. После окончания русской революции Бунд занял решительную антиассимиляторскую позицию, легализовав свою деятельность через сотни еврейских литературных обществ и закрепив в 1908 г. за языком идиш статус партийного языка еврейского пролетариата. Внутри рабочего движения и благодаря ему стал складываться новый еврейский тип, с характерным культурным билингвизмом, основанным на оксюморонном совмещении традиционных еврейских ценностей и социалистической метафорики. Еврейский рабочий конца века верил в собственное мессианское предназначение, призвание спасти мир от эксплуатации; он клялся в верности социализму на свитке Торы; он считал себя субъектом, не объектом истории. Рафес писал о нем: «Серый массовик, еврейский подмастерье, никем не узнаваемый — ни внутри семейства, ни вовне — вдруг заявляет о своих правах и выступает на борьбу, не боится арестов, не боится ссылки»^{713}.

Пытаясь противодействовать росту рабочих и студенческих выступлений, правительство в 1899 г. разослало военным губернаторам циркуляр, предписывающий ссылать бунтующих студентов и рабочих в армию^{714}. Одновременно в армии оказались активисты рабочего движения, попавшие под очередной набор. О поступивших в армию подозрительных лицах, замешанных в организованных выступлениях, регулярно докладывали военному министру Куропаткину. Из этих докладов складывается поразительная картина органичного перетекания в армию активистов еврейского рабочего движения. Так, мещанин из Слонима Эдид Мордухович Соколянский агитировал слонимских рабочих, призывал их к забастовке, участвовал в рабочем кружке, попал в армию по набору и был направлен в пехотный полк. Члены киевского Союза борьбы за освобождение рабочего класса — Шимон Высоцкий из Плоцка, Залман Фрейдан из Чернигова, Аврум-Овсей Срулевич Куш из Махновки были отправлены в военную службу, соответственно в 37-ю артиллерийскую бригаду, Брестский артиллерийский батальон и Варшавский крепостной пехотный полк. Активные агитаторы рабочих сходок, хранившие нелегальную литературу, участники большой сходки киевского Союза борьбы за освобождение рабочего класса в 1897 г. Шломо Давидович и Виктор Жилинский оказались среди призывников и были направлены соответственно в 28-й пехотный Полоцкий полк и в Варшавскую телеграфную службу. Берко Лейбович Хавкин из Витебска собирал деньги в стачечную рабочую кассу, примкнул к рабочему восстанию, отвечал за кассу взаимопомощи восставших евреев-ремесленников Витебска, а после набора был направлен в 22-ю артиллерийскую бригаду в Новгороде. Участники стачек и организаторы «тайного сообщества» (по слову полицейского доноса) среди минских ремесленников Лейба Грин и Израиль Цитлин были задержаны полицией и направлены канонирами в 28-ю артиллерийскую и 1-ю мортирную артиллерийскую бригады. Организатор виленских забастовок Абрам Витензон из Орши оказался в Кронштадтском крепостном полку^{715}. Такая же судьба постигла Абрама Брейду, Цалько Пейсаховича Левита и Меера Квита. Все трое участвовали в восстании в Крынках, самом знаменитом из выступлений пролетариата конца XIX века, во время которого весь город перешел на несколько дней в руки еврейских рабочих-жестянщиков^{716}. Брейда, как было указано в его судебном деле, не только подстрекал к забастовке, но и угрожал продолжавшим работу насилием и бил стекла в домах. Он также был одним из организаторов подпольного рабочего кружка^{717}. Цалько Левит, пришедший в Крынки на заработки из местечка Деречин, Слонимского уезда, занимался в 1897 г. сбором денег в рабочую кассу, иными словами, был одним из самых активных участников стачки^{718}. Левит — прототип профсоюзного лидера: он был не только ответственным за сбор денег в кассу взаимопомощи, но и представлял требования рабочих об увеличении зарплаты и сокращении рабочего дня на переговорах с владельцами фабрик.^{719} Брейда и Квит были направлены соответственно в 65-й пехотный Московский Его Величества и в 172-й пехотный Лидский полки под гласный надзор, Левит был также сослан в армию^{720}.

Евреев, участников рабочего движения 1898–1899 гг. ссылали в армию десятками. Так «поступили» на службу Мовша-Янкель Абрамович Эпштейн и Гирш-Янкель Мотелевич Шапирсон (Шапиро). Первый попал рядовым в 197-й пехотный Лифляндский полк в Двинске, второй — в 191-й пехотный резервный Драгичский полк, расквартированный в местечке Яблонка Варшавской губернии^{721}. Оба обладали значительным опытом революционной работы. В 1898–1899 гг. Эпштейн жил в Витебске, где работал литографом (весьма аристократическая профессия по меркам еврейской пролетарской среды) и занимался нелегальной деятельностью. Под кличкой «Альтер» Эпштейн состоял в Двинском еврейском социал-демократическом комитете, одном из наиболее эффективных организаторов еврейской политической борьбы. Двинск был знаменит забастовкой еврейских женщин — работниц спичечно-табачной фабрики, победивших в борьбе за экономические права^{722}. Позже, в 1903 г. на Пасху, в Двинске действовал отряд еврейской самообороны в 300 человек, защищавший еврейское население города от погромщиков^{723}. После подавления стачечного движения в Двинске Эпштейн перебрался в Ригу — финансовый центр Бунда, куда стекались основные средства, собранные в пользу еврейского движения^{724}. В 1901 г. Эпштейн сам создал в Риге Общество для пропаганды социал-демократических идей среди евреев-ремесленников и организовал с этой целью пять рабочих кружков — портных, Шапошников, сапожников, жестянщиков и литографов. Жестянщики составляли основу рабочего движения. Из руководства кружков Эпштейн создал Центральный Комитет еврейского социалдемократического рабочего движения в Риге, а при ЦК — кассу и библиотеку. Сходки происходили на квартире Эпштейна, и здесь к нему примкнул Шапиро. В его функции входила поддержка контактов между руководителями ЦК и мастеровыми, а также сбор денег для рабочей «кассы». Единственной реально работающей кассой была касса жестянщиков, которой вначале руководил некто Соломон, по донесениям полиции, бывавший за границей и отлично владевший русским языком (вполне возможно, что это был Яков Свердлов). Деньги хранились в государственной сберегательной кассе на подставное имя. Во время ареста в кассе оказалось 60 рублей (в Житомире в сезонное время жестянщик зарабатывал 1 рубль в неделю, денег кассы могло хватить на неделю шестидесяти забастовщикам). У Эпштейна была и своя методика ведения пропаганды. Каждый привлекаемый ремесленник сначала знакомился с легкой «жаргонной» литературой. Этот этап назывался «чтение». Затем, когда ремесленник достигал нужной степени развития, он поднимался на ступень «беседы» — знакомства с нелегальной литературой. Наконец, он становился представителем кружка и мог сам набирать учеников. Возможность перевода со ступени на ступень Эпштейн обсуждал на сходках с товарищами.

Эпштейна и Шапиро выдернули из самой гущи рабочего движения: оба были призваны в 1900 г. Прослужив несколько месяцев и узнав об аресте кассы, Эпштейн — под угрозой ареста и сурового наказания — пытался бежать. Побег не удался, Эпштейн был возвращен в полк, но через два года снова бежал — из военного госпиталя Николая Чудотворца в Петербурге, причем на этот раз ему удалось пересечь границу, где он, вероятно, присоединился к работе зарубежных организаций Бунда, особо отметивших его удачный побег^{725}. Шапиро осудили на два месяца одиночной камеры без поражения в правах и оставили в полку^{726}. Из дела, оконченного в 1902 г., не ясно, насколько активно Шапиро участвовал в дальнейших революционных событиях. Вместе с тем, поскольку Шапиро был наказан не за предыдущую подпольную работу и не за пропаганду среди солдат, мы можем предположить, что он, как и многие другие рабочие-активисты, считал военную среду не подходящей для ведения пропаганды.

В армии оказались не только непосредственные организаторы рабочих стачек; армией наказывали и рядовых пропагандистов, распространявших листовки. Так, например, Шлема Новомейский, девятнадцатилетний рабочий фабрики щеток в г. Вержблове, в течение трех лет вел агитацию и противоправительственную пропаганду среди рабочих Сувалкского и Ковельского фабричных районов^{727}. После ареста его направили в 80-й пехотный Кабардинский полк в г. Александровск, впоследствии ставший своеобразным центром агитации солдат и рабочих Кутаисской губернии^{728}. Хаим Лейбусович Гольберг был направлен канониром 5-й батареи в 34-й артиллерийский полк только за то, что вел разговоры о необходимости отобрать землю у помещиков и раздать крестьянам^{729}. Среди донесений МВД, поступивших в марте 1898 г. военному министру Куропаткину, о пришедших в армию с новым набором бывших рабочих-агитаторах абсолютное большинство (шестнадцать из двадцати) — еврейского рабочего происхождения^{730}. Отправляя рабочих — бунтарей и агитаторов в армию, военные и гражданские власти полагались на ее воспитательный характер, тем самым допуская двойную ошибку. Они, во-первых, недооценили степень кардинальных изменений в черте оседлости, породивших новый тип еврея, а во-вторых, переоценили армию, также затронутую предреволюционным брожением. Было бы явным преувеличением считать евреев единственными застрельщиками армейской революционной работы. Вместе с тем очевидно, что, попав в армию, еврейский рабочий — агитатор, хранитель стачечной кассы и пропагандист — оказался мощным катализатором всех тех процессов, которые тлели в солдатской среде. В листовке «Ко всем еврейским рабочим и работницам по поводу рекрутского набора» Бунд напутствовал еврейских рекрутов и благословлял их на организацию классовой борьбы в армии: «… социал-демократические идеи будут освещать темным и забитым солдатам их темный, тернистый путь. Пусть они зовут их под наши красные знамена с тем, чтобы в момент решительной битвы с самодержавием они перешли на нашу сторону»^{731}.

Пролетарская среда новых промышленных центров Польши и Литвы, а также наиболее промышленно развитых регионов черты оседлости вдвойне способствовала проникновению социал-демократических идей в армейскую среду через бывших еврейских пролетариев. Военные власти Виленского и Варшавского военных округов понимали опасность положения и пытались удалять таких солдат в отдаленные округа. Пример с рядовым Гордоном весьма показателен. По агентурным сведениям, Шломо Гордон (Гордин) состоял в белостокском рабочем кружке, говорил на сходках противоправительственные речи, пел преступного содержания песни. Попав в армию по набору, был причислен к 1-му Варшавскому крепостному полку. Во время прохождения вольных работ он близко сошелся с рядовым 89-го пехотного Беломорского полка Азриелем Иудовичем Пинскером. 22 сентября 1901 г. оба были задержаны в Белостоке, судя по протоколу, за нарушение «общественной тишины». Во время обыска у Шломо Гордона был найден фальшивый паспорт на имя Иосифа Рабиновича, а также гродненский фабричный листок «Всеобщего Еврейского Рабочего Союза России и Польши» (т. е. Бунда). Листовка подробно рассказывала о блистательно проведенной в 1899 году стачке на табачной фабрике Шерешевского в Гродно и восхваляла доблесть и стойкость, проявленные девушками-папиросницами, работницами фабрики^{732}. У Пинскера была найдена книга на русском языке «Основы социал-демократии» Карла Каутского, где между прочим говорилось, что главной задачей русского пролетариата должна быть борьба с самодержавием. Формулировка наказания Гордона как нельзя более точно воспроизводит специфику взаимоотношений армии и еврейского населения. Протокол требовал: Гордона «перевести в одну из частей войск, вне фабричного района и вне черты оседлости»^{733}.

Тем активистам из бывших рабочих, кто остался служить в черте оседлости, порой в силу сложившихся обстоятельств приходилось сочетать деятельность военных агитаторов с функциями организаторов рабочего движения. Это была не тривиальная задача. Действительно, войска, размещенные в черте оседлости и Польше, и сама черта оседлости, как сообщающиеся сосуды, благоприятствовали своеобразному совмещению должностей. Опыт рабочего движения мог оказаться незаменимым подспорьем в деле организации армейской пропаганды. Однако превращение еврейских рабочих активистов в армейских агитаторов произошло далеко не сразу. Судьбы бундовских и большевистских агитаторов в армии свидетельствуют, что между функцией рабочего-агитатора и деятельностью армейского пропагандиста существовал неразрешимый конфликт.

Шмуль Мордухович Чужовский, из мещан местечка Чаус, 1885 г. рождения, работал на чулочной фабрике Блиоха в Вильне. В восемнадцатилетнем возрасте он участвовал в демонстрации в Виленском городском театре, за что был арестован и выслан в Восточную Сибирь под гласный надзор. Через два года, вернувшись в Вильну, он проявил недюжинные организаторские способности: создал несколько рабочих кружков, вел агитацию среди работниц чулочной фабрики. Одновременно (вероятно, перед самым призывом в армию) Чужовский приступил к агитации среди солдат. В сентябре 1906 г., во время несанкционированного обыска в доме № 15 по Еврейской улице, где в квартире № 12 проживал Чужовский, в общем коридоре между квартирами 12 и 13 было найдено 434 экземпляра газеты «Солдатский листок», 5 экземпляров прокламации «Наша доля», 21 экземпляр брошюры «Профессиональный союз», экземпляры газеты «Солдатская жизнь» — органа военно-революционного союза Литвы и Белоруссии, а также прокламация «Письмо из казармы», осуждающая беззакония полковых судов. По результатам обыска было заведено дело, но, пока шло следствие, Чужовского призвали в армию. Прослужив несколько месяцев рядовым 3-го Финляндского полка, Чужовский бежал и снова поступил работать на чулочную фабрику. Похоже, он полагал, что в Вильне от него больше пользы, чем в Финляндском полку. Следствие называет его — видимо, не без оснований — главным организатором стачки чулочниц, а состоявшийся над ним военный суд обвинял его в чем угодно — в организации стачки, в дезертирстве, в сотрудничестве с Бундом, — но только не в агитации среди солдат^{734}. Другой бундовец, Ицка Гельчинский, рядовой 12-го драгунского Мариупольского полка из м. Тростяны Белостокского уезда, числился среди активистов социалистического кружка еврейских рабочих и до, и после того, как его призвали в армию. Однако он был осужден военным судом и приговорен к двум месяцам в военной тюрьме не за агитацию среди солдат, а за то, что избил своего однофамильца, который грозился донести на участников рабочих сходок^{735}.

Руководство Бунда знало, что совместить организацию рабочего движения с агитацией среди солдат чрезвычайно трудно, и задолго до революционных событий призывало своих активистов идти в армию и разворачивать там свою работу:

Бунд призывал своих активистов не бояться армии еще и потому, что агитация среди солдат, пусть даже и в стихийной форме, давала свои результаты. Уже в самом начале 1900-х годов командованию северо-западных округов пришлось признать, что нижние чины читают бундовские листовки, обсуждают их между собой и, в обход всех приказов и распоряжений, не спешат доносить о них начальству^{737}.

Призывную кампанию 1902 г. Бунд отметил пространным воззванием, отражавшим его концепцию: солдат есть рабочий в шинели. Воззвание призывало будущих солдат к классовой, преимущественно рабочей, солидарности, формулируя ее в откровенно марксистских метафорах: «Пусть казарма для вас будет школой, где вы научитесь владеть оружием, чтобы умело направить его против наших властителей. Пусть царизм встретит в вас не новых защитников, но новых могильщиков!»^{738}. Пропагандистские усилия Бунд подкреплял непосредственной работой с новобранцами. Так, в Житомире за два дня до призыва (декабрь 1902 г.) еврейские призывники провели сходку в лесу, закончившуюся демонстрацией и пением революционных песен на улицах города^{739}. Ко второй половине 1902 г. агитационная деятельность в армии приняла такой размах, что военный министр Куропаткин потребовал от командующих войсками западных округов немедленно принять меры к ее пресечению. Поводом к его циркуляру послужило донесение командующего Варшавским округом об агитации через почтовую рассылку среди офицерского состава 116-го Малоярославского, 141-го Можайского, 133-го Симферопольского полков, а также о распространении воззваний в местах расположения 65-го Московского, 66-го Бутырского, 21-го драгунского Белорусского полков, 13-й пехотной дивизии. Особенно возмутительным, по мнению Куропаткина, было то, что в агитации оказались замешаны не только гражданские лица или революционеры-агитаторы, но «даже лица, состоящие на действительной военной службе». Военное министерство было явно не готово к такому повороту событий^{740}.

Бундовская агитация в армии началась с легальной формы — обыкновенной почтовой рассылки. Именно на исходящую от нее угрозу указывал Куропаткин в своем циркуляре от 12 августа 1902 г. Агитационные материалы пересылались не только солдатам, но и офицерам. Так, рядовой 150-го пехотного Таманского полка Элиезер Эппельбойм был принят на службу в марте 1899 г., дезертировал через год, перешел границу и добрался до Лондона, откуда принялся рассылать материалы Бунда. Одним из его адресатов был капитан Таманского полка Гунцадзе, получивший в 1902 г. конверт с печатным экземпляром бундовской газеты «Последние известия»^{741}. Пересылка материалов по почте или под видом одобренных для чтения брошюр Министерства просвещения имела довольно широкое применение и пользовалась успехом. В июне 1904 г. управление 29-й артиллерийской бригады доводило до сведения младших офицеров, что командующий войсками распорядился просматривать всю литературу, находящуюся в ведении нижних чинов, «не доверяя обложкам», поскольку агитаторы рассылают по почте подрывную литературу под видом книг, одобренных Министерством просвещения для войска^{742}.

К 1903 г. листовки и воззвания, адресованные непосредственно солдатам и офицерам, прочно вошли в арсенал партийной агитации Бунда. Связь с войсками позволяла революционерам не только распространять листовки, но и отслеживать реакцию на них в казармах. Вот характерный случай из практики витебской военно-революционной организации. «21 июня местной организацией Бунда были удачно распространены в лагерях квартирующих здесь 163-го Ленкоранского-Нашебургского и 164-го Закатальского пехотных полков прокламации “К солдатам” и “К офицерам” в количестве нескольких сот экземпляров. Прокламация “К солдатам” имела большой успех. Солдаты собирались кучками в 10–12 чел., прочитывали ее вслух и оживленно о ней толковали. Один солдат заметил, что если прикажут, стрелять в демонстрантов, то надо стрелять поверх голов». Начальство спохватилось не сразу. Попытки пресечь чтение не обошлись без курьезов. Так, один фельдфебель нашел прокламацию, и, прочитав заглавие «К солдатам», принял ее, по-видимому, за приказ по полку. Он не замедлил созвать свою роту и стал читать прокламацию вслух перед строем. Начал он с подобающей начальственному лицу уверенной интонацией, но по мере чтения на лице его начали появляться признаки все возрастающего недоумения. Наконец, догадавшись, очевидно, в чем дело, он круто оборвал чтение и грозно скомандовал роте «разойтись»^{743}.

Борьба с милитаристскими настроениями занимала особое место в системе пропаганды Бунда, особенно накануне Русско-японской войны^{744}. Главную задачу Бунд видел в том, чтобы разоблачать ложный патриотизм и призывать к революционной борьбе против самодержавия, борьбе справедливой, в отличие от несправедливой и позорной войны царизма на Дальнем Востоке^{745}. В 1904–1905 гг. Бунд широко оперировал тем самым лозунгом «превратить войну империалистическую в гражданскую», на котором строилась впоследствии тактика большевиков в 1914–1917 гг. Судя по популярности антивоенных листовок Бунда среди крестьян, ожидавших призыва, и даже среди солдат, попавших в плен, агитация Бунда велась успешно. Однако у нее была и другая задача, не менее важная с партийной точки зрения, а именно — борьба с внутренним врагом. В антивоенных листовках Бунда, распространявшихся как на русском, так и на идише, среди самых яростных врагов еврейского пролетария фигурировали еврейская буржуазия, раболепски приветствующая военную кампанию, сионисты, подпевающие ура-патриотическому хору, и раввины, благословляющие еврейских солдат на бойню^{746}. Трудно поверить, что Бунд не отдавал себе отчета в том, что такого рода заявления производили весьма различное впечатление на еврейского и на русского солдата, особенно негородского происхождения. Последний, охваченный благородным бунтарским порывом, прочтя такую листовку, утверждался в своих антиеврейских настроениях и готов был видеть в любом мелком еврейском торговце эксплуататора и кровососа. Парадоксально, что, пытаясь вести антипогромную работу в армии, своими узкоклассовыми выпадами Бунд одновременно накалял антиеврейские страсти. Неудивительно, что свидетельства о попытках рядовых солдат предотвратить еврейские погромы перед революцией и в разгар революционных событий столь скудны.

К началу русской революции военно-революционные комитеты Бунда действовали в Витебске, Вильне, Гомеле, Гродно, Житомире, Риге и Ченстохове. Тиражи воззваний и листовок выросли значительно. На каждый полк одного из северо-западных округов в марте — июне 1905 г. приходилось от 300 до 500, а к концу года — от 700 до 3500 листовок^{747}. Такие масштабы агитационной деятельности привели к необходимости распространять листовки непосредственно через еврейских солдат. Через них листовки попадали в казармы, в палатки, на кухни, в канцелярию, на дорожки военных лагерей и в лазареты. В подавляющем большинстве случаев содержание бундовской агитации соответствовало общепринятой социал-демократической платформе. Так, например, среди членов Ченстоховской военно-революционной организации было немало поляков и евреев, занимавшихся распространением листовок и агитацией в Полоцком полку. Менаше Герман (Гершхорн) и Александр Федорчук, еврей и украинец, оба — полковые писари и члены революционной группы, распространяли листовки на идише с текстом о булыгинской Думе. Листовка призывала солдат ответить Думе лозунгом: «Долой самодержавие, да здравствует демократическая республика!»^{748} Вместе с тем листовки Бунда не содержали ничего специфически еврейского: мы не найдем в них ни требований отменить черту оседлости, ни призыва к установлению еврейского равноправия.

Особую популярность листовки Бунда завоевали в разгар Русско-японской войны. Рижский военный комитет, отчеты которого попали в партийную прессу, дает любопытную картину организованной работы в армии во время Дальневосточной кампании. Рижский комитет был создан Федеративным Комитетом Латвийской РСДРП и Бундом на беспартийной основе. В 1904–1905 гг. комитет распространял прокламации в Вяземском, Старорусском, Малоярославском, Новоторжском пехотных полках и в 29-й артиллерийской бригаде. Из 700 листовок, разбросанных в Вяземском полку в августе 1904 г., докладывал комитет, в руках начальства оказалось всего 147. Такой показатель означал не только то, что солдаты, нарушая приказ начальства, отказывались сдавать найденные листовки, но и то, что комитет имел своих людей в полковой канцелярии и мог высчитать коэффициент полезности мероприятия^{749}. Комитет еженедельно собирал солдатские кружки (по 50 чел.), а перед отправкой в летний лагерь устроил собрание в лесу и опубликовал в «Последних известиях» резолюцию собрания (№ 236). Разумеется, не все военные организации могли похвалиться такими успехами. Вести пропаганду среди русских, латышей и евреев оказалось делом сложным, но выполнимым. Совсем иначе дело обстояло в полках, где большинство солдат были выходцами из центральных губерний. Гродненский военно-революционный комитет Бунда жаловался на косность многих солдат — чувашей, черемисов, татар, беспрекословно подчиняющихся начальству. И хотя солдаты не боялись читать листовки открыто, даже в солдатских чайных, тем не менее вести агитационную работу было чрезвычайно трудно. И все-таки за несколько лет работы комитету удалось добиться некоторых успехов: в конце лета 1905 г. в еженедельных сходках участвовало до 110 солдат, представителей полковых комитетов Пермского, Вятского, Петрозаводского, части Устюжского пехотных полков, 26-й артиллерийской бригады^{750}.

К 1905 г. еврейские солдаты, с их допризывным опытом пропагандистской работы, оказались в роли ведущих армейских агитаторов. Военные власти испытывали растерянность: полиция требовала от военно-судного управления привлечь агитаторов к ответственности за антиправительственную деятельность, тогда как сами воинские начальники не находили в их действиях состава преступления и полагали, что они не обязаны заниматься преступлениями, совершенными за пределами армии^{751}. Находясь вне пределов досягаемости полицейского управления и компетенции военного суда, солдаты-агитаторы на короткий, но вместе с тем важный предреволюционный период получили свободу деятельности в армии. Так, Ицка-Залман Левин, канонир 40-й артиллерийской бригады, Гершон Бирковский, рядовой Усть-двинского пехотного полка, и Арон Милявский, рядовой 29-го Черниговского полка, были привлечены до поступления на службу к формальному жандармскому дознанию. Их обвиняли в «расклейке и подбрасывании» преступных прокламаций «К товарищам новобранцам». Дело троих солдат из евреев пересылали из управления Министерства юстиции военному министру, затем в военно-судное управление и в конечном счете вынесли решение: никаких свидетельств вины не обнаружено, дело прекратить. Причем генерал-лейтенант Маслюков даже отменил рекомендованный управлением «негласный, но бдительный надзор»^{752}.

Агитация, проводимая еврейскими солдатами, не была чем-то исключительным: агитацию вели и жители городов, где квартировали войска. Распространение листовок между 1905 и 1907 гг., при том что оно было наказуемо, представляло собой неотъемлемую черту социального быта, а не деяние героев-одиночек. Командир 62-й пехотной дивизии из Двинска жаловался: евреи в открытую раздают прокламации нижним чинам разных частей гарнизона, причем не на главных улицах города, а на своих; пьяницам «жиды прокламаций не дают»; городовые уклоняются от оказания содействия нижним чинам в деле задержания преступников; толпе евреев удается отбить задержанных; солдаты, добавлял уже от себя командир дивизии, «озлоблены на этих смуту сеющих жидов до последней степени». Тем не менее, утверждает командир дивизии, «я знаю, что жиды, несмотря на их происки, не надеются привлечь на свою сторону нижних чинов командуемой мной дивизии». Кроме двух последних заявлений, все остальные обвинения вполне соответствуют действительности. Два последних опроверг сам двинский полицмейстер. На требование командира дивизии вмешаться и прекратить раздачу евреями прокламаций нижним чинам полицмейстер ответил: «Пусть нижние чины меньше шатаются поодиночке по городу»^{753}, дав понять, что солдаты сознательно ходят в еврейские районы за прокламациями и отдают себе отчет в своих действиях. Так что комдиву самому следует позаботиться о войсковой дисциплине.

При всем опыте и активности бундовских агитаторов за пределами армии свидетельства их агитационной работы среди солдат чрезвычайно скудны. Мы не находим бундовцев среди организаторов важнейших военных выступлений 1905–1907 гг. Классовый подход сузил масштаб бундовской пропаганды и снизил ее эффективность. Бундовская агитация против социального гнета никак не способствовала смягчению конфликта между солдатом крестьянского происхождения и еврейским мелким торговцем. И хотя впоследствии две главные революционнее партии, СР и СД, заимствовали и методы работы Бунда в армии, и поставили себе на службу сеть бундовских солдатских агитаторов, совершенно очевидно, что своей узколобой социалистической пропагандой, начисто лишенной национального содержания, Бунд косвенно провоцировал погромные настроения среди солдат.

Киевский военный округ: военные комитеты социалистов-революционеров

Второй важнейшей политической группой, агитирующей среди солдат, были социалисты-революционеры (СР), опиравшиеся в своей программе на крестьянский бунт и индивидуальный террор^{754}. В целом и до революции, и после СР рассматривали армию как крестьянский анклав и, призывая к бунту, взывали прежде всего к особой крестьянской ментальности солдата. В 1901 г. различные группы СР выразили желание объединить усилия, а первый свой учредительный съезд партия провела в 1905 г., однако непосредственную работу в войсках СР начали гораздо раньше — вероятно, уже в 1900 г., когда минская группа СР раздобыла у бундовцев свой первый печатный станок. Эта группа, именующая себя Рабочей партией политического освобождения России, среди восьми важнейших пунктов своей деятельности в мирное время четвертым пунктом — вслед за агитацией в среде интеллигенции и пролетариата — ставила ведение пропаганды в войсках^{755}. И этот пункт не был пустой фразой — в самой первой программе объединенных групп СР 1901 г. работа в войсках приобрела очертания продуманной концепции: «…ввиду важной роли войск при учащающихся случаях стачек и аграрных бунтов мы, в числе прочих приемов подготовления революции, стоим за почти забытую теперь пропаганду и агитацию в армии, даже лучшие элементы которой, как мы могли убедиться в последнее время, оставлены в стороне современными пропагандистами»^{756}.

На первый взгляд, работа в армии лежала в стороне от непосредственных интересов СР, тем не менее она была логическим следствием их партийной политики. СР отдавали себе отчет в том, что крестьянство еще не созрело для массовых выступлений, и потому работу в пролетарской среде следовало рассматривать как временную, но необходимую меру. Таким образом, призывы новобранцев из крупных городов затрагивали интересы СР. Кроме того, поскольку среди солдат пехотных полков крестьяне составляли подавляющее большинство, это обстоятельство также требовало включить войска в объект пропаганды СР. Позже, в разгар революции, СР предложили собирать в каждой волости комитеты сознательных крестьян, чтобы они оказывали воздействие на своих сыновей и братьев, служащих в войсках, «посылкой писем и наказов»^{757}. Наконец, СР уделяли особое внимание регионам и социальным группам, находящимся в особо угнетенном положении и готовым к социальному взрыву. Среди таких групп СР называли сектантские поселения, местности, охваченные крестьянскими волнениями, голодающие губернии и пр. В целом для крестьянской солдатской массы рядовые из евреев были первыми и безусловными единомышленниками в деле революционной пропаганды. Если в полку нужно было найти помощника по распространению прокламаций, первый, к кому обращались, был еврейский солдат. Парадоксально, но черносотенная пропаганда, обвинявшая евреев в разложении армии, потрудилась для этого не меньше, чем Бунд^{758}.

Накануне мобилизации 1904 г. новобранцы, которым предстояла отправка в Маньчжурию защищать мало кому понятные имперские интересы, оказались в числе тех самых социальных групп, на которые была обращена пропаганда СР. К этому времени, как докладывали СР в 1904 г. социалистическому конгрессу в Амстердаме, комитеты СР функционировали в 26 городах России, включающих Вильну, Курск, Нижний Новгород, Минск, Севастополь^{759}. Циркуляр СР, разосланный всем комитетам партии в декабре 1904 г., отмечал, что война создала особо благоприятные условия для борьбы с режимом. Поэтому «комитетам следует быть осведомленными о том, когда в их местностях или смежных с ними предполагается мобилизация, и заранее готовиться к таковой стягиванием к себе агитаторов и заготовлением в достаточном количестве предназначенной для таких случаев литературы, когда же соберутся сами призывные и в них проявится крайняя степень недовольства в форме буйства, надо пытаться направить волнующуюся толпу на воинские присутствия… и вообще превращать такие волнения из стихийного буйства в сознательный отказ от следования на Дальний Восток»^{760}.

Таким образом, «внесение оппозиционной и революционной заразы в войско» (по формулировке Чернова, одного из партийных руководителей) в течение пяти лет, предшествовавших первой русской революции, стояло на повестке дня СР как один из важных, но не первостепенно важных пунктов программы. 1905 год заставил СР пересмотреть свои приоритеты. Результаты солдатских выступлений в Кронштадте и Свеаборге, подготовленных СР, оказались настолько важными для дальнейшей судьбы революции, что на Первом съезде СР комиссия ЦК съезда поставила «агитационную и организационную работу среди войск» перед святая святых СР — террористической деятельностью^{761}. А на Втором экстренном съезде СР 1907 г. один из участников съезда прямо заявил, что главные движущие силы революции — это железнодорожная стачка, переносящая революцию в деревню, и, разумеется, революционное движение в войсках. Готовясь к отчету о своей деятельности на Штуттгартском социалистическом конгрессе и подводя итоги своей деятельности во время революции, СР с гордостью отмечали ощутимые результаты своей работы среди войск: «Многочисленные военные организации, союзы офицеров, созданные нашей партией, литература и периодическая нелегальная пресса для пропаганды среди военных — все это свидетельствует, что наша партия глубоко интересуется этим вопросом и может сказать свое слово в этом вопросе на международном съезде»^{762}.

Повторяя основные тактические приемы Бунда, СР также уделяли важное место пропаганде среди тех, кто оказался в призывных списках, но еще не попал в жесткие рамки казарменного быта. Если полиция заводила дела на новобранцев, замешанных в пропагандистской деятельности, следствие порой настигало их уже в армии. Так, в июле 1903 г. Меиру-Ицхаку Пилиповскому, рядовому 188-го резервного Красноставского полка, предъявили обвинение в государственном преступлении за хранение прокламаций противоправительственного содержания. Оказалось, что за год до этого, 7 ноября 1902 г., в г. Бердичеве городовой задержал некоего Хаима Бараца. По дороге в участок Барац выбросил хранившиеся у него бумаги — три экземпляра листовки екатеринославского комитета партии СР «К рекрутам-новобранцам», где рассказывалось о тяжелом положении отбывающих воинскую повинность. После допроса Бараца был произведен обыск у Пилиповского, в чьем доме Барац гостил накануне. У Пилиповского были найдены прокламации Бунда на еврейском языке «К еврейским рабочим рекрутам». Следствие предложило рядового Пилиповского после дознания отослать в дальний округ под бдительный надзор (в общем, достаточно мягкое наказание), однако резолюция Николая II, полученная статс-секретарем Муравьевым, налагала менее жесткое наказание: подвергнуть дисциплинарному взысканию^{763}.

Солдаты-евреи принимали живейшее участие в выработке солдатских требований и подготовке организованных выступлений. Так, например, канониры 14-й артбригады Лазарь Шкляр и Ицко Рыбак с самого начала своей службы — с октября 1905 г. — раздавали артиллеристам газету СР «Военный листок» и устраивали сходки в лесах за Днепром, а в дальнейшем выступили участниками военного бунта Киевского гарнизона^{764}. Среди обвиняемых по делу военных и боевых организаций, которое рассматривалось Киевским военно-окружным судом, еврейские солдаты составляли треть. Киевский военный комитет готовил выступление в 41-м Селенгинском полку и в 21-м саперном батальоне. Выступление переросло в стихийный мятеж, вспыхнувший на следующий день после разгона Второй думы. Получив от провокатора сведения о готовящемся вооруженном восстании, охранное отделение арестовало 85 наиболее активных членов революционных организаций, а исполняющий обязанности начальника военного округа распорядился о безотлагательных мерах по подавлению беспорядков. Селенгинский полк не успел выступить, а 21-й саперный батальон после непродолжительной перестрелки сложил оружие. Генерал Сухомлинов рапортовал Николаю II, что попытки вооруженного восстания в Киевском гарнизоне с 4 на 5 июля 1907 г. были быстро подавлены. Социал-демократы обвиняли социалистов-революционеров в провале восстания, несвоевременного и неподготовленного, а последние оправдывались тем, что не сумели сладить с солдатской военной организацией, решившей поднять восстание во что бы то ни стало^{765}.

А пока партийные группы разбирались, кто виноват в провале, дознание выявило зачинщиков и участников. С весны 1907 г. СР вели агитацию среди нижних чинов Селенгинского полка, готовя их к вооруженному восстанию и ниспровержению режима. Когда полк вышел из казарм в лагерь на Сырце, сходки агитаторов из СР и солдат участились. Они проводились на Лукьяновском и Еврейском кладбищах Киева (оба находились вблизи еврейских окраин города). Бунт полка было решено приурочить к роспуску Думы. На представителей из солдатской среды была возложена вербовка новичков, а также захват оружия в день мятежа. Пятерых участников мятежа 21-го саперного батальона — четырех русских и одного грузина — приговорили к расстрелу. Из тридцати пяти представителей солдатской военной организации Селенгинского полка, названных провокатором, по крайней мере семеро, т. е. 20 %, составляли евреи. Среди них — двадцатилетние рядовые Арон Лазовский, Овсей Шабсис, Авраам Цветанский, Абрам Кирпонос, Арон Домашницкий, а также Грибис и Куцекон. Шабсис, по свидетельству унтер-офицера Коровина, агитировал среди нижних чинов против государя. Цветанский приносил из города прокламации, разбрасывал их в полку и читал их солдатам, призывая изменить образ правления в России. Цветанский получал листовки у «Паши» — Прасковьи (sic!) Вайнерман, у которой во время обыска были изъяты боевые патроны, а также революционная литература. Прокламации для Селенгинского полка печатались, судя по документам, в типографии областного украинского комитета партии СР, арестованной 23 сентября 1907 г. Все еврейские участники заговора получили от 4 до 6 лет каторги{766}. Такое сравнительно мягкое наказание свидетельствует о том, что в этой группе СР евреи — штатские и нижние военные чины — были рядовыми членами организации, выполнявшими вторичные функции.

Тесную связь с Селенгинским полком поддерживала Белоцерковская военно-революционная организация киевского комитета СР, во главе которого стоял Петр Высоцкий. Агитация велась в 9-м уланском Бугском полку, в 6-м и 7-м мортирных артиллерийских дивизионах. Сборы солдат происходили в двух местах: на квартире местной проститутки неизвестного имени и происхождения и в молочной лавке Файвела Найдиса, расположенной у казарм (сын Файвела Арий раздавал литературу солдатам прямо в лавке). Связь с мортирными дивизионами осуществлялась через канонира Абрама Рахмановича, приносившего литературу от Найдиса в казармы. Непосредственное участие в сходках принимал ротный писарь Семен Галкин. Когда деятельность организации СР в Белой Церкви была подавлена, оказалось, что из одиннадцати ее активистов пятеро были евреями и что вся их подрывная деятельность сводилась к распространению листовок^{767}.

Вопрос о выборе между службой в армии и революционной работой стоял не только перед активистами Бунда. Уйдя в запас или в бега, еврейские солдаты продолжали социалистическую пропаганду. Еще до революции наибольшие волнения были замечены среди запасных, вернувшихся к станку и плугу и призванных по военной мобилизации^{768}. Не прекратили агитационной деятельности и те, кто дезертировал. Так случилось, например, с Хаимом Белостоком, дезертировавшим специально для того, чтобы вести пропаганду. Рядовой 50-го драгунского Иркутского полка Хаим-Нохим Самойлович Белосток поступил на службу 20 октября 1903 г., через несколько месяцев бежал, влился в Херсонское отделение партии СР и с подложным паспортом в кармане на имя Андрея Миклашева занялся пропагандой среди крестьян. Белосток-Миклашев был арестован только через два года, в июле 1906 г., вместе со своим напарником, поляком Стефаном Пиотровским, студентом Императорского Новороссийского университета. У них было найдено 37 экземпляров прокламаций о разгоне Думы, 34 экземпляра Манифеста Думы, бланки-образцы для сельских сходов, а также издания «О земле», «Что нужно крестьянину», «Чего хотят люди, ходящие с красным флагом», которые по циркулярам Главного управления по делам печати № 11230 были изъяты из обращения. У Белостока-Миклашева изъяли браунинг и 34 патрона к нему. Попался Белосток-Миклашев случайно — не потому, что его выдали крестьяне: приставу Херсонского уезда показались странными двое молодых людей со свертками, гуляющие по сельской местности. Пиотровский, признанный неврастеником и отпущенный на свободу, признался, что сотрудничает с херсонскими СР. Белосток, обвиненный в распространении среди крестьян брошюр, призывающих к ниспровержению строя, был сослан на шесть лет в каторжные работы. Любопытно, что Белосток дезертировал из армии для того, чтобы заняться агитацией среди крестьян: вероятно, он считал, что и в 1907 г. армия все еще была менее пригодна для пропаганды, чем отсталое крестьянство^{769}.

Когда к 1907 г. наметились ощутимый спад революционной активности в армии и ужесточение режима в целом, СР, все еще надеясь на новый всплеск революционного движения, спешно начали менять тактику работы в войсках. 15 декабря организационное бюро СР, отметив усилившиеся репрессии и поправение государственной политики, приняло решение о необходимости углубить пропаганду, выдвинув на первый план качество пропагандистской работы. С этой целью СР решили воспользоваться так и не реализованными предложениями СД и приступить к созданию среди солдат ядра СР, подобного ячейкам СД. 20 августа 1907 г. организационное бюро при ЦК СР распространило листовку о способах работы в армии. Главная ее мысль сводилась к тому, что армия — чрезвычайно косный механизм; попытки вторгнуться в его работу связаны со значительными жертвами. Единственный способ вести агитацию в войсках — через допризывную работу^{770}.