Но он знал и о существовании другого плана, состоявшего в том, чтобы ограничиться высадкой в Северной Африке. «Я, естественно, — вспоминал он, — был за прямые наступательные операции в Европе, предпринятые из Великобритании. Никакая другая операция не могла решить дело. К тому же для Франции лучшим вариантом является тот, который может положить конец испытаниям оккупации и перенести борьбу на территорию метрополии».
Однако все больше признаков свидетельствовало о том, что США и Англия, руководствуясь какими-то тайными соображениями, явно не имевшими ничего общего с интересами скорейшего разгрома фашизма, готовятся к высадке в Северной Африке. От де Голля эти планы скрывали тщательнее, чем от Виши. Он терялся в догадках и негодовал, что его оставляют в неведении, тогда как речь шла в конце концов о высадке на территории французских колоний. Он видел также подозрительные маневры американских дипломатов. Роберт Мэрфи, представлявший США в Северной Африке, вел какую-то сложную игру, в которой исключалось участие де Голля. Все подтверждало подозрение, что США ведут дело если не к устранению де Голля, то, во всяком случае, к решению французских проблем без его участия. Высадка в Северной Африке означала, что освобождение Франции откладывается на долгое время и что вообще де Голль не будет иметь к этому отношения. Трудно было вообразить что-либо более неприятное для де Голля, которому невыносимо было сознавать, что его водят за нос. Свое унизительное положение он ощущал еще острее на фоне притворного доброжелательства, проявленного американцами и англичанами в июле. Находиться в самом центре подготовки больших событий, имеющих прямое отношение к Франции, и чувствовать себя полностью отстраненным от этой подготовки было для де Голля крайне мучительно. Поэтому 5 августа он летит на Ближний Восток и остается там до конца сентября, пытаясь противодействовать новым английским маневрам во французских колониях. Но как ни тяжела была обстановка в Лондоне, надо было туда возвращаться и, как вспоминает де Голль, «терпеть, находясь хоть и в дружеской, но чужой стране, где все стремятся к иным, своим целям, где говорят на другом языке и где я на каждом шагу ощущаю, как мало мы, с нашими скудными возможностями, значим в ведущейся крупной игре».
29 сентября на Даунинг-стрит происходит небывало резкое объяснение с Черчиллем. Британский премьер с негодованием говорит о независимом поведении де Голля и отвергает его требования в отношении Сирии, Ливана, Мадагаскара. В ходе взаимного обмена резкостями де Голль заявляет, что он не допустит ущемления прав Франции. Черчилль взрывается и кричит: «Вы говорите, что вы — Франция! Вы — не Франция! Я не признаю вас Францией, не признаю, что в вашем лице имею дело с Францией!» Британский премьер разбушевался: «Франция! Где она? Я, конечно, признаю, что генерал де Голль и его последователи представляют собой значительную и уважаемую часть французского народа. Но, несомненно, можно и кроме них найти власть, представляющую не меньшую ценность». Де Голль прерывает его: «Если, по-вашему, я не являюсь представителем Франции, то почему же и по какому праву вы обсуждаете со мной вопросы, связанные с международными интересами Франции?»
Черчилль сурово молчит. Но этот «лейтенант Рузвельта» делает свое дело вместе с американцами, а де Голлю остается только ждать, когда поднимется занавес и начнется новый акт его драмы.
Алжир
Лондон, 7 ноября 1942 года… Советский посол при эмигрантских правительствах Богомолов давал прием в честь 25-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Находившийся в толпе гостей Ренэ Плевен, член Французского национального комитета, почувствовал, как знакомый чехословацкий министр взял его за локоть и прошептал ему на ухо: «Этой ночью…»
К берегам Алжира, Туниса и Марокко подходили в это время 200 военных и ПО транспортных судов, осуществляя операцию «Факел». 120 тысяч американских и английских солдат начали высадку на территории французских колоний.
Английское правительство ночью сообщило о десанте по телефону дежурившему в «Карлтон-гарденс» полковнику Бийоту. В 6 часов утра он явился к де Голлю. Генерал встретил его в пижаме и шлепанцах. Выслушав сообщение, он побледнел. «Надеюсь, — воскликнул де Голль, — что люди Виши сбросят их в море! Во Францию не вступают с помощью кражи со взломом!»
Де Голль знал, что операция должна состояться. Но он до последней минуты надеялся, что союзники все же в какой-то мере привлекут его к участию в ней, хотя бы предупредят заранее. Но его игнорировали в самой унизительной форме. Принимая утром Жака Сустеля, одного из самых близких своих сотрудников, он удрученно заметил: «Только бог знает, каковы будут последствия этих событий для Франции. Лучше нам не вмешиваться в них…»
Наступил один из самых трудных этапов жизни де Голля, почувствовавшего отсутствие почвы под ногами. Казалось, он снова в том же положении, как в июне 1940 года, когда, остро ощущая свое одиночество, свою затерянность в бурном океане событий, он со своим призывом 18 июня вызывал, по его собственным словам, «иронию, жалость и слезы». Но в то время де Голля вдохновляла и согревала надежда. И действительно, вопреки всему столь много было достигнуто. Сейчас же все рухнуло… Но, как известно, человек исключительной силы и таланта лучше всего проявляет себя в наихудшем положении. Горькие минуты возмущения судьбой сменились состоянием мужественной напряженности. Он не растерялся, не стал искать легких путей приспособленчества. Проявляя потрясающее хладнокровие и выдержку, он начинает сложнейшую политическую игру против таких опытных и сильных противников, как Рузвельт и Черчилль, и после десяти месяцев напряженной борьбы блестяще выигрывает партию. В отличие от своих самоуверенных партнеров он продумывает заранее десять ходов вперед, улавливает малейшее дуновение в политической атмосфере и в конце концов побеждает. Начинается один из любопытнейших этапов биографии де Голля.
В полдень 8 ноября де Голля приглашают на Даунинг-стрит. Черчилль и Идеи встречают его изъявлением дружеских чувств, выражением симпатии и явным смущением. А де Голль уже обрел свою обычную форму ледяного спокойствия и демонстрирует этим классическим представителям британских добродетелей пресловутую английскую флегму во французском исполнении.
Черчилль объявляет, что американцы категорически потребовали отстранить де Голля. «Мы вынуждены пройти через это, — говорит Черчилль. — Однако вы можете быть уверены, что мы не отказываемся от наших соглашений с вами… Вы были с нами в самые трудные моменты войны. Теперь, когда горизонт начинает проясняться, мы не покинем вас».
Де Голль не без удовлетворения узнает, что тайное заигрывание американцев с вишистскими генералами не избавило их от необходимости сражаться. Идут тяжелые бои. 200-тысячная французская армия почти везде оказывает сопротивление. Он узнает, что американцы вывезли из Франции на подводной лодке генерала Жиро, старого знакомого де Голля, под началом которого он когда-то служил. Этот ограниченный генерал прославился лишь своим бегством из немецкого плена. Его держат сейчас наготове в штабе генерала Эйзенхауэра в Гибралтаре. Но в Алжире оказался адмирал Дарлан, одно из первых лиц в иерархии Виши.
Де Голль хладнокровно дает советы военного характера. Удивляется, что американцы не учли в своих планах первостепенную необходимость захвата Бизерты, мощной базы в Тунисе. Именно туда немцы могут бросить подкрепление, что, кстати, и случилось. Де Голль даже не упускает возможности дать британцам очередной урок независимой политики. «Вот чего я не понимаю, — говорит он, — как это вы, англичане, целиком и полностью передали в чужие руки предприятие, в успехе которого в первую очередь заинтересована Европа?» «Что бы там ни было, — заключает он, — самое главное сейчас — добиться прекращения боев. А там посмотрим».
В 8 часов вечера де Голль выступает по радио с обращением к французам Северной Африки, к солдатам и офицерам армии, к французскому населению, которое насчитывало здесь больше миллиона человек. Ни тени обиды, заносчивости, никакого следа недовольства его грубым отстранением. Все личные чувства отметены в сторону. Выступает политический деятель, для которого превыше всего интересы борьбы с Гитлером, патриот, стоящий выше личных амбиций: «Поднимайтесь! Помогайте нашим союзникам! Присоединяйтесь к ним без всяких оговорок! Не думайте ни об именах, ни о формулах! За дело! Наступила великая минута. Наступил час благоразумия и мужества… Французы Северной Африки! С вашей помощью мы снова вступим в дело от одного конца Средиземного моря до другого, и победа, будет одержана благодаря Франции!»
А янки делают свое дело с большим размахом и с большим отсутствием политического чутья, упуская главное— антифашистский характер войны. Ради непосредственной выгоды делаются вещи, оставляющие впечатление беспринципности. Как раз 8 ноября Рузвельт откровенно изложил свою политику, принимая Андрэ Филиппа, члена Французского национального комитета, направленного в Вашингтон с целью преодоления упорного предубеждения президента против де Голля. Эмиссар «Сражающейся Франции» вручил письмо генерала, в котором он с красноречивой скромностью излагал свои безупречные намерения, опровергая подозрения в диктаторских замыслах. «После тяжелых лет оккупации, — пишет он, — абсурдно воображать, будто во Франции можно ввести и осуществлять личную власть». Так ли уж абсурдно? Во всяком случае, письмо будет оставлено без ответа. Андрэ Филиппа заставили целый месяц ждать приема у президента, и только на другой день после американской высадки в Северной Африке он был допущен в Овальный салон Белого дома.
Социалистический лидер, профессор права выступает адвокатом де Голля и убедительно обосновывает политические планы «Сражающейся Франции». Президент обрывает его: «Политически Франция для меня не существует до тех пор, пока выборы не выдвинут ее представителей…» «Но кто будет представлять Францию до выборов, кто организует их?» «Мы готовим группу политических и военных специалистов, которые обеспечат управление Францией в ожидании восстановления демократии…» «Господин президент, для французского народа иностранный оккупант всегда будет только оккупантом…» «Я, — отвечает Рузвельт, — не являюсь идеалистом вроде Вильсона, я интересуюсь прежде всего эффективностью, у меня достаточно проблем, которые надо решать. Мне подходят те, кто помогает их решать. Сегодня Дарлан дает мне Алжир, и я кричу: Да здравствует Дарлан! Если Квислинг дает мне Осло, я кричу: Да здравствует Квислинг!.. Пусть завтра Лаваль даст мне Париж, и я скажу: Да здравствует Лаваль!»
В точном соответствии с таким курсом американское командование 11 ноября заключает соглашение с адмиралом Дарланом, признавая его Верховным комиссаром Северной Африки. К Дарлану присоединяются вишистские губернаторы разных частей Французской империи— Ногес, Шатель, Бержере, Буассон. Эти коллаборационисты и вишисты охотно идут на службу к американцам, видя, куда склоняется чаша весов. Генерал Жиро, который в своей наивности потребовал ни больше ни меньше, как пост верховного главнокомандующего войсками союзников (то есть и американцами!), оставлен в запасе. Впрочем, он поспешно присоединяется к Дарлану, получая командование французской армией в Африке. 15 ноября Дарлан объявил об установлении новой власти… от имени маршала Петэна!
А Гитлер оккупирует теперь всю Францию, в том числе и южную зону. В Тулоне гибнет огромный французский флот. Французы взрывают свои корабли, которые могли бы послужить освобождению Франции. Режим Петэна окончательно превращается в жалкую фикцию. А в это время союзники на глазах французов, ожидавших их как освободителей, отдают власть в Северной Африке вишистам! Американцы покровительствуют представителям самой отвратительной и продажной диктатуры, отвергая де Голля из-за его «диктаторских поползновений». Но де Голль имеет безупречную репутацию патриота, и в глазах французов его моральный авторитет растет. Рузвельт приобретает вишистов и… теряет Францию! Де Голль пишет в эти дни генералу Катру по поводу североафриканских событий: «Все это некрасиво. Я думаю, что через некоторое время все это будет низвергнуто и мы окажемся единственной чистоплотной и эффективной организацией…»
16 ноября публикуется коммюнике Французского национального комитета, в котором де Голль и его комитет решительно заявляют, что они не принимают никакого участия в переговорах, которые ведутся в Северной Африке с представителями Виши, и не берут на себя никакой ответственности за них. Если эти переговоры приведут к решениям, результатом которых будет закрепление режима Виши в Северной Африке, то эти решения не будут приняты «Сражающейся Францией». Это лаконичное коммюнике призвано было показать, что де Голль действует только в соответствии с волей и достоинством французского народа. И оно не могло не встретить благоприятного отношения со стороны принципиальных антифашистов и патриотов.
Отныне все яснее вырисовывается тактическая линия де Голля в новых условиях, когда под предлогом военной целесообразности США создали в Северной Африке некий американизированный вариант вишистского режима, отказываясь по-прежнему признавать за де Голлем исключительное право представлять Францию. Черчилль пассивно поддерживает эту политику, но одновременно все время подтверждает свои обязательства по отношению к «Сражающейся Франции».
Де Голль стремится занять место вишистов в Северной Африке и побудить США признать Французский национальный комитет как единственного представителя Франции. Он добивается от Черчилля более активной защиты перед Вашингтоном прав «Сражающейся Франции». Для этого он бросает в игру два основных козыря, которые используются одновременно. Прежде всего де Голль еще выше поднимает в противовес утилитарно-примитивной американской политике знамя идеалов, во имя которых велась народами мировая война. Он опирается на ненависть к фашизму, не допускавшую каких-либо компромиссов с теми, кто связан с ним, вроде вишистов. Он резко расширяет свои связи с внутренним Сопротивлением, чтобы использовать положение номинального вождя этого движения для укрепления своих международных позиций, С другой стороны, он чутко улавливает и использует настроения буржуазии как во Франции, так и в англосаксонских странах. Настроения эти в конце 1942 года определялись событиями всемирного масштаба: происходило великое Сталинградское сражение, по сравнению с которым все североафриканские дела и политическая возня вокруг них выглядели не слишком солидно. Сталинград показал, что Советский Союз будет главным победителем в войне. Это неизбежно означало рост его авторитета, так же как и усиление влияния идеологически родственных ему сил, в первую очередь коммунистических партий. Среди буржуазии нарастало тревожное чувство опасности возможных послевоенных социальных изменений. Де Голль выдвигает тезис, согласно которому только он со своим зародышем правительства сможет спасти Францию от коммунизма, тогда как вишистские правители Северной Африки лишь усилят влияние Коммунистической партии.
Таким образом, тактически де Голль опирается на Сопротивление, на французский народ и его стремления, намереваясь в стратегическом плане использовать приобретенные таким образом позиции с целью предотвращения опасных для буржуазии социальных последствий победы СССР.
Вот как тонко проявилась эта трезво рассчитанная линия в беседе с Черчиллем 16 ноября 1942 года. Де Голль говорил о недальновидности и опасности использования вишистов в Северной Африке, о возможных катастрофических последствиях такой кратковременной, может быть, и выгодной политики. «Теперь не XVIII век, — заявил он, — когда Фридрих подкупал придворных венского двора, чтобы захватить Силезию, не эпоха Возрождения, когда пользовались услугами полицейских стражников Милана или наемных убийц Флоренции. Но их еще никогда не делали правителями освобожденных народов. Мы ведем войну кровью и душой народов. Вот телеграммы, которые я получаю из Франции. Они показывают, что Франция находится в оцепенении. Подумайте о возможности неисчислимых последствий, если Франция придет к выводу, что освобождение. в том виде, как его понимают союзники, это Дарлан. Вы можете одержать военную победу, но морально вы проиграете, и будет только один победитель-Сталин».
Черчилль не стал возражать по существу, заметив, что происходящие события не предрешают будущего. Но де Голль знал, что страх перед коммунизмом — самое уязвимое место Черчилля, что, играя на этой струне, он не сфальшивит. С методической последовательностью, с новой, удвоенной энергией начинает де Голль осуществлять свой тактический план.
Необходимо было не только любой ценой сохранить единство «Сражающейся Франции», но и, насколько возможно, укрепить ее, расширить ее влияние всеми средствами. Правда, возможности у де Голля уменьшились. Теперь он не мог беспрепятственно пользоваться английским радио, которое попало под контроль американцев. Тем не менее «Сражающаяся Франция» не только устояла перед новой бурей, но и двигалась вперед. В конце 19–42 года под ее власть перешли острова Мадагаскар и Реюньон, затем Сомали. Войска «Сражающейся Франции» успешно действовали в Ливии, ими был взят Феццан, важный пункт, обеспечивающий связь между Тунисом и Экваториальной Африкой.
Де Голль особенно внимательно наблюдал за тем, что происходило в Северной Африке. Ему удалось направить туда свою миссию, но Дарлан выслал ее. Тем лучше, ибо ничто так не укрепляло авторитет де Голля, как его несходство с Дарланом. Скоро эта проблема, впрочем, разрешилась. 24 декабря 20-летний Фернан Боннье де ла Шапель застрелил адмирала. Неожиданное убийство, как считал де Голль, «отвечало железной логике событий». Убийцу в тот же день судили, приговорили к смерти и наутро казнили. Почему такая поспешность? Приговоренный до последней минуты твердил, что влиятельные лица вмешаются и предотвратят казнь. Никто не вмешался. Таинственная история, по поводу которой было много слухов. Одни называли де ла Шапеля роялистом, другие — голлистом…
Теперь Жиро назначили на странный пост «гражданского и военного главнокомандующего». Де Голль немедленно телеграфирует ему и предлагает встречу, но Жиро уклоняется от нее. Однако переписка двух генералов продолжается, хотя они явно не понимают друг друга. 17 января происходит новая неожиданность. Черчилль срочно просит прибыть де Голля в Касабланку, где он устроит ему встречу с Жира Де Голль узнал, что там же находится и Рузвельт. Не идет ли речь о том, что США и Англия собираются устроить состязание между «своими» кандидатами? Де Голль решил, что это не только недостойная, но и опасная комедия, и ехать отказался.
Через два дня пришла новая телеграмма, содержавшая официальное приглашение Рузвельта и Черчилля прибыть на их встречу. Британский премьер буквально заклинал де Голля приехать, угрожая прекратить всякую поддержку «Сражающейся Франции». Де Голль с нарочитой медлительностью поехал, но уступать ни в чем не собирался. Он был недоволен всем: тем, что по прибытии ему не оказали воинских почестей, что везли его в машине с замазанными стеклами, чтобы не привлекать внимания населения, что разместили его в пригороде Касабланки Анфа, превращенном в опутанный колючей проволокой лагерь. Это показалось де Голлю оскорбительным.
Сначала де Голль встретился с Жиро. Этот генерал армии сообщил, что он «не желает заниматься политикой» и «никогда не слушает радио и не читает газет». Но он не имеет ничего против Виши, совершенно не понимает смысла Сопротивления и готов подчиняться американцам. Затем де Голль встречается с Черчиллем и от него узнает план «урегулирования» французской проблемы. Создается комитет, председателями которого будут генералы Жиро, де Голль и Жорж, а членами губернаторы-вишисты Ногес, Буассон, Бержере и Пейрутон. Последнего только что назначили генерал-губернатором Алжира. Это назначение вызвало повсюду бурю возмущения, ибо Пейрутон был министром внутренних дел Петэна и прославился жестоким обращением с патриотами. Задача проектируемого комитета — управление заморскими владениями Франции. Де Голль мгновенно понял смысл всей комбинации: «Сражающаяся Франция» растворяется в комитете, состоящем из вишистов, он сам автоматически теряет всякое право представлять Францию и его ставят на одну доску с Пейрутоном и прочими, а союзники несколько приукрашивают группу своих вишистских ставленников участием в ней патриота де Голля.