До середины ноября де Голль не показывался в Лондоне, предпочитая залечивать свои синяки в Африке. Здесь ему удалось несколько восстановить свой престиж захватом Габона. Теперь «Свободная Франция» контролировала всю Французскую Экваториальную Африку. Де Голль проводит огромную работу по подготовке прямого участия своих сил в войне против Италии в Эритрее и Ливии. Правда, в далеком Лондоне Черчилль в это время подумывал о замене де Голля генералом Катру. Англия вступила в тайные переговоры с Виши. Однако Катру отказался от соперничества с де Голлем, а Виши после встречи Петэна с Гитлером в Монтуаре 24 октября пошло на открытое и тесное сотрудничество с Германией. Это создавало для «Свободной Франции» благоприятную атмосферу, ибо усиливалась ее роль центра притяжения всех французских патриотов. Дакарская неудача забывалась, и де Голль снова проникался надеждами на успех своего предприятия. 27 октября он издает в Браззавиле манифест, в котором объявляет о создании совета обороны империи и в небывало самоуверенном тоне провозглашает цели, задачи, формы деятельности своего движения. Постановления этого манифеста начинались поистине королевской формулой: «Именем французского народа и Французской империи мы, генерал де Голль, глава свободных французов, постановляем…»
17 ноября 1940 года он отправляется в Англию. Пролетая в самолете над бескрайними просторами африканского континента и океана, де Голль думал: «Как бы ни были суровы факты, может быть, мне удастся совладать с ними, потому что я мог, по выражению Шатобриана, „вести за собой французов на крыльях мечты“».
Зимой 1940 года Лондон выглядел особенно мрачно, хотя воздушная «битва за Англию» и была выиграна. Тяжкие удары англичанам наносила теперь подводная война фашистов; страна всегда жила поставками сырья и продовольствия из-за моря. США не вступали в войну и свои товары и оружие поставляли Англии только за золото. Продовольственные нормы сокращались, немецкие бомбежки продолжались. Казалось бы, Черчиллю не до «Свободной Франции» с ее надменным руководителем.
Отношения между ними по-прежнему не улучшались. Вскоре после приезда де Голля возник новый острый конфликт. Интеллидженс сервис неожиданно арестовала адмирала Мюзелье, обвинив его в связях с Виши. Знаменитая английская разведывательная организация, которая, по саркастическому замечанию де Голля, была для англичан «предметом страстного увлечения», конечно, не зря следила за людьми из аппарата «Свободной Франции». Вокруг нее суетилось немало проходимцев, действительно связанных с Виши. Но в данном случае лондонские шерлок-холмсы промахнулись. Де Голль добился освобождения адмирала Мюзелье и затем с ледяной снисходительностью принял извинения Черчилля и Идена.
Генерал де Голль быстро ликвидировал также всякие мелкие дрязги в своем лондонском аппарате, возникшие за два с половиной месяца его отсутствия. Он немедленно пресек любые проявления мягкости и уступчивости по отношению к англичанам, то есть все то, что он называл «присущей французам склонностью уступать иностранцам и не ладить между собой».
Более того, он добился от «бульдога» (так звали Черчилля в окружении де Голля) новой серьезной уступки. 24 декабря 1940 года британский кабинет официально признал совет обороны империи, созданный без согласования с Черчиллем, крайне недовольным этим своеволием «Коннетабля».
Новое признание пришлось как нельзя более кстати, ибо в начале 1941 года де Голль почувствовал, что скоро ему придется не на шутку схватиться с англичанами на Востоке. После оккупации Греции фашизм явно протягивал свои щупальца к Ближнему Востоку. Гитлеровская агентура разжигала антианглийские настроения в Ираке, в начале февраля в Сирию прибыла специальная германская миссия. Де Голль решил, что настал момент, когда можно захватить французские подмандатные страны Сирию и Ливан. 14 марта 1941 года он летит на Восток. Некогда майор де Голль служил в этих местах и тогда он скептически смотрел на возможность сохранения Леванта под контролем Франции. Но переход от своеобразной оппозиции к не менее своеобразной власти изменил его взгляды. «Мысли, которые приходили мне в голову во время полета, — писал де Голль, — были просты и ясны». Чтобы укрепить свою власть, ему надо любой ценой расширять ее территориальную базу. Он мечтал также об увеличении своих вооруженных сил за счет присоединения войск Виши, сосредоточенных в Сирии и Ливане еще в начале 1940 года во время советско-финской войны для похода на Кавказ.
Сначала он приземлился в Хартуме и осмотрел соединения «Свободной Франции», принимавшие участие в боях с итальянцами: они могли скоро потребоваться к северу от Суэца. 1 апреля де Голль прибыл в Каир, но сразу убедился, что действовать еще рано, и тут же улетел в Браззавиль, внимательно наблюдая за Ближним Востоком. Вскоре он предложил англичанам предупредить неизбежное проникновение немцев в самое сердце этого важнейшего стратегического района путем установления в Леванте власти «Свободной Франции». Черчилль в Лондоне, а генерал Уэйвелл в Каире сами видели германскую опасность. Но эти соратники пресловутого Лоуренса помнили, как в 1920 году его вытеснил из Леванта француз Гуро. Почему бы, давая отпор гитлеровцам, не занять заодно и место Франции? Англичане ответили де Голлю, что его планы несвоевременны.
Шарль де Голль и Уинстон Черчилль
На другой день германские самолеты приземлились в Сирии. Дело принимало серьезный оборот. Гитлер подбирался к Суэцкому каналу. В Ираке вспыхнуло антибританское восстание, лидеры которого были связаны с немцами. Теперь нельзя было пренебрегать ничем, ни моральным влиянием «Свободной Франции», ни ее немногочисленными войсками. Вот почему Черчилль неожиданно предложил де Голлю поехать в Каир и заняться Левантом.
Де Голль был настолько растроган таким поворотом дела, что послал Черчиллю очень теплое письмо, причем на английском языке. Уникальный случай!
20 мая де Голль телеграфирует генералу Катру в Каир: «Надо наступать на Дамаск даже с одним батальоном. Психологический эффект сделает остальное». Уж не забыл ли он жестокий урок Дакара? Нет, на этот раз англичане пойдут до конца. К тому же уклонение от операции равносильно отказу от Сирии и Ливана в пользу Англии. Чтобы не допустить этого, де Голль согласился с необходимостью сражения французов с французами, чего он всегда старался избежать любой ценой.
8 июня войска Великобритании и «Свободной Франции» начали наступление. Зная, что Англия не упустит возможности изобразить себя защитницей независимости арабов, де Голль намеревался объявить о стремлении Франции покончить с режимом мандата и предоставить Сирии и Ливану независимость. Как и следовало ожидать, англичане потребовали, чтобы подобная декларация была сделана от имени двух стран или, в крайнем случае, чтобы Англия была гарантом выполнения французского обещания. Игнорируя просьбу Черчилля, де Голль отверг эти претензии и опубликовал свою отдельную декларацию. Но это было только началом конфликта небывалой остроты.
После тяжелых боев с войсками Виши, в которых соединения «Свободной Франции» понесли большие потери, командующий вишистами генерал Денц обратился с просьбой о прекращении огня. Англичане вступили с ним в переговоры и, игнорируя «Свободную Францию», заключили конвенцию о перемирии в Сен-Жан д'Акре. Эта конвенция, подписанная 14 июля, в день французского национального праздника, означала полную передачу Сирии под власть Англии. Права «Свободной Франции» даже не упоминались. Английское командование обещало не препятствовать свободной эвакуации войск Виши из Леванта.
Взбешенный де Голль в самой категорической форме немедленно заявил англичанам, что он не признает перемирия в Сен-Жан д'Акре, и приказал генералу Катру взять в свои руки всю власть в Сирии и Ливане, не считаясь с каким бы то ни было сопротивлением с любой стороны, что вооруженные силы «Свободной Франции» больше не будут подчиняться английскому командованию. Итак, де Голль открыто пошел на риск военного столкновения с англичанами, лишь бы не уступить им французские «законные» владения.
Тогда Англия снова идет на видимость уступки и заключает с представителями де Голля дополнительное соглашение к конвенции о перемирии. Формально требования де Голля удовлетворены. Он отправляется в Дамаск и Бейрут, где его сторонники устраивают главе «Свободной Франции» торжественную встречу. А пока де Голль произносил речи, совещался с сирийскими политическими деятелями и строил планы утверждения на Ближнем Востоке влияния «Свободной Франции», англичане не теряли времени. Дополнительного соглашения как будто и не существовало. Представителям де Голля по-прежнему не давали возможности установить контакт с личным составом войск Виши, чтобы вербовать их в армию «Свободной Франции». Англичане быстро оккупировали страну и, развивая бешеную деятельность, настраивали арабов против французского «колониального господства». Французские флаги спускались и вместо них поднимались британские. Перед лицом нового вероломства англичан де Голль отдает приказ своим войскам вооруженной силой защищать права Франции. Новая опасность разрыва с Англией и угроза военного столкновения с нею перепугали ближайших сотрудников де Голля. Разъясняя им свою позицию, де Голль писал: «Наше величие и сила заключаются единственно в нашей непримиримости во всем, что касается защиты прав Франции. Эта непримиримость будет нам нужна вплоть до самого Рейна».
Осторожные соратники де Голля просто не понимали ситуации. «Непримиримость» их лидера была великолепно рассчитанной игрой. Он учитывал, что Черчилль, ведя большую, трудную войну, совершенно не заинтересован в создании новых трудностей, что, сделав год назад ставку на де Голля, он уже стал пленником своего выбора и не может позволить себе роскошь просто отшвырнуть со своего пути взбунтовавшегося вассала. Его флирт с Виши осенью 1940 года кончился безрезультатно, ибо Виши предпочло ориентироваться исключительно на Гитлера. Надо же было иметь какой-то ключ к Франции, пусть даже и такой неудобный. К тому же в душе Черчилль понимал де Голля, он сам бывал непримирим в защите имперских интересов Британии. А уж если он раньше недооценил способности де Голля, то кто в этом виноват, кроме него самого?
В конечном счете Англия уступила, и де Голль утвердил на какое-то время свою власть в Сирии и Ливане. В последний момент ему даже удалось привлечь на свою сторону 6 тысяч солдат и 127 офицеров из войск генерала Денца. Но 25 тысяч человек отплыли во Францию в распоряжение Петэна. Твердость де Голля сыграла решающую роль в исходе ожесточенной франко-британской схватки, когда казалось, что врагом Франции является не Германия, а Англия. 1 сентября 1941 г. де Голль вернулся победителем в столицу побежденной им Англии…
Итак, прошел год с тех пор, как де Голль бросил в эфир свой призыв 18 июня. Он был тогда один и не имел ничего, кроме сознания своей особой миссии. Он вдохновлялся историей Франции, образами великих героев ее прошлого, голоса которых он слышал, вернее создавал своим воображением, подобно голосам, вдохновлявшим Жанну д'Арк. Вот каким увидел его 19 июня 1940 года журналист Пьер Бурдан: «Человек далекой эпохи, черты которого с первого взгляда напоминают средневековый рисунок. Хочется видеть его в старинном шлеме… Его глаза отличаются тем, что не отражают ничего из происходящего вокруг него; их выражение не меняется в зависимости от поведения присутствующих или окружающей его атмосферы. Этот человек стремится сохранить независимость и не поддаться каким-либо чувствам. В его глазах горит что-то не от мира сего».
Но де Голль обладал кроме эмоциональных порывов и инстинкта в духе Бергсона очень трезвым умом, способностью холодного расчета и обоснованного предвидения. Несколько иной, более земной и реальный образ де Голля рисует известный журналист д'Астье де ла Вижери, встретившийся с генералом через год с небольшим: «Он еще выше ростом, чем это представляют. Его движения медленны и тяжелы, как и его нос. Маленькая голова с восковым лицом на нескладном теле. Самый привычный его жест — он поднимает руки, плотно прижимая локти к бокам. И тогда видны вялые, очень женственные кисти с хрупкими запястьями. На обращенных кверху ладонях эти руки как будто тщатся поднять целый мир абстрактных грузов… Он не любит людей, он любит лишь их историю, в особенности историю Франции, одну из глав которой он как будто мысленно пишет».
Пожалуй, он не столько мысленно писал, сколько творил историю на протяжении этого года, первого года его большой и необычной политической карьеры. Он сумел достичь многого, смог перенести неудачи и добиться успехов. И он почувствовал себя, наконец, в своей излюбленной стихии исторического действия как рыба в воде. Но в творимой им истории, наполненной звучными фразами о величии Франции, пока совсем не видно Франции реальной, которая влачила тогда жалкое существование под гнетом фашистской оккупации и унизительно тяжкого коллаборационизма Виши. Неужели де Голль рассчитывает обойтись без нее?
Сопротивление
22 июня 1941 года, ровно через год после образования «Свободной Франции», произошло событие, которое, по словам де Голля, открывало «перед Францией новые большие надежды». СССР, отражая нападение Гитлера, вступил в войну. Де Голль узнал об этом 23 июня, когда он прибыл в только что освобожденный от вишистов Дамаск. Он давно считал, что Советский Союз неизбежно будет втянут в войну. Поэтому он без промедления объявил о том, что, «поскольку русские ведут войну против немцев, мы безоговорочно вместе с ними». Именно в таком духе де Голль предписывал своим лондонским представителям отныне вести пропаганду «Свободной Франции». Одновременно он приказал заявить советскому послу от имени де Голля, что «французский народ поддерживает русский народ в борьбе против Германии. В связи с этим мы желали бы установить военное сотрудничество с Москвой».
Итак, де Голль без колебаний взял курс на союзнические отношения с СССР. Причем, сотрудничество с СССР устанавливалось быстрее и проще, чем с Англией и США. Ведь интересы СССР и Франции непосредственно нигде и ни в чем не вступали в противоречие. Союз с СССР приобретал национальный и демократический характер, тогда как союзные отношения с англосаксонскими державами не исключали империалистического соперничества.
Сближение с Москвой вполне соответствовало главному принципу политического мировоззрения де Голля, состоявшему в признании решающего, первостепенного значения национального фактора по сравнению с идеологическими и политическими различиями. Он видел, что общий враг угрожает существованию французской и русской наций, и перед этой угрозой отступают на второй план идеологические и социальные различия. Тесное сотрудничество с СССР де Голль считал прямым продолжением старой традиции франко-русского союза. По его мнению, этот союз приобрел еще большую жизненность и необходимость, чем в конце прошлого века. Характерно, что де Голль никогда не перестанет употреблять слово «Россия», имея в виду СССР. Поборник величия Франции, де Голль глубоко уважал величие «извечной Руси», в какой бы идеологической форме оно ни выражалось.
В отличие от большинства англосаксонских стратегов, генерал де Голль с самого начала верил в победу СССР и считал, что именно России предстоит внести решающий вклад в достижение этой победы. В то время как в лагере западных держав Франция часто оказывалась изолированной, союз с СССР давал де Голлю жизненно необходимую опору для проведения независимой политики. Он писал, что присутствие России «в лагере союзников означало, с точки зрения сражающейся Франции, некоторый противовес по отношению к англосаксонским странам, и я имел в виду воспользоваться этим обстоятельством».
Однако в союзнической политике де Голля по отношению к СССР сказалась, естественно, и его неизменная классовая позиция. Те же предубеждения, которые обусловили, например, его отрицательное отношение к Народному фронту, его нежелание привлечь к сотрудничеству в движении «Свободная Франция» левые силы (вспомним, как был отвергнут Пьер Кот), проявились, естественно, в его политике по отношению к СССР. «Разумеется, — писал де Голль, — я не сомневался в том, что если Советы внесут основной вклад в достижение победы над врагом, то в результате в мире возникнут новые опасности. Нужно было постоянно иметь это в виду, даже сражаясь с русскими бок о бок. Но я считал, что, прежде чем философствовать, нужно завоевать право на жизнь, то есть победить, а участие России создавало возможности для победы».
Генерал де Голль энергично форсировал установление официальных отношений с СССР и добивался скорейшего признания Москвой его организации. Это имело огромное значение для дальнейшего укрепления позиций «Свободной Франции» в качестве единственного законного представителя Франции. Де Голль считал, что после вступления СССР в войну и установления с ним союза, а также в связи с распространением власти «Свободной Франции» на Сирию и Ливан и увеличением непосредственного участия французов в военных действиях в Африке наступил благоприятный момент для создания Французского национального комитета, чего он тщетно добивался год назад.
Когда по дипломатическим каналам вопрос о советском признании был согласован, де Голль издает 24 сентября 1941 год ордонанс № 16 об учреждении Французского национального комитета под своим председательством. Входившие в состав комитета комиссары наделялись функциями министров, и поэтому комитет фактически представлял собой правительство.