Все происходившее 14 июня 1944 года в небольшом нормандском городке занесено, разумеется, в весьма романтизированной форме в анналы голлистской истории в качестве события исключительной важности. Сам де Голль в своих мемуарах, описывая первую встречу с освобожденной Францией, отмечает: «Доказательство получено: в метрополии, так же как и в империи, французский народ ясно показал, на кого он возлагает обязанность руководить им». Странное дело: обладая искусством утонченной иронии, генерал иногда вдруг совершенно утрачивал чувство юмора и меры…
Вернувшись 15 июня в Лондон, де Голль, удовлетворенный своей встречей с Францией, пишет любезное примирительное письмо Черчиллю. Тот немедленно откликается ответным письмом, в котором заверяет в своей дружбе и выражает надежду, что между де Голлем и Рузвельтом также установятся добрые отношения. Идеи сообщает де Голлю о своем желании разработать, наконец, вместе с Вьено соглашение по спорному вопросу о власти во Франции. 16 июня де Голль улетает в Алжир, а через десять дней отправляется в Италию, чтобы посетить действующие там французские войска. В Риме де Голль был принят папой Пием XII. Ватикан до сих пор не признавал «Свободную Францию» и сохранял тесные отношения с Виши. Французская католическая церковь соответственно оказывала безоговорочную поддержку Петэну. В своих мемуарах де Голль описывает встречу с папой благоговейным тоном правоверного католика. Однако даже в этом описании, отдающем незабытыми уроками коллежа иезуитов, не скрывается вполне мирской смысл встречи с наместником престола Святого Петра. Де Голль добивается содействия Ватикана в привлечении французской церкви на сторону его правительства. Это тем более важно, что консультативная ассамблея в Алжире приняла решение о предоставлении избирательных прав женщинам, составляющим основную массу верующих.
Но главной целью поездки де Голля в Италию была проблема участия Франции в войне. Он убежден, что от этого прежде всего зависит получение Францией права голоса в решении вопросов послевоенного мира и завоевания ранга великой державы. В армии, флоте и авиации у де Голля было тогда 300 тысяч человек: цифра ничтожна по сравнению с многомиллионной численностью армий великих держав. Тем сильнее де Голль озабочен эффективным использованием своих ограниченных возможностей. Что касается Италии, то здесь дела шли хорошо. Французский экспедиционный корпус в составе трех дивизий под командованием генерала Жуэна добился немалых успехов. Французские войска, в частности, сыграли едва ли не решающую роль при взятии Рима и в других операциях. 18 июня де Голль получил телеграмму с острова Эльба, отправленную генералом Делаттром прямо из дома Наполеона; остров был только что занят французскими войсками. А с острова Эльба по Роне к Парижу прямой путь, некогда со славой пройденный императором.
Как раз об этом знаменитом маршруте и шла речь. Среди союзников не было согласия в том, куда двигаться после освобождения Италии. Черчилль упорно требовал наступления через Балканы в сторону стран Восточной Европы. Де Голль возражал против этих планов, указывая на сложность преодоления горных массивов, на неприспособленность американских механизированных армий к движению в горной местности. Он поддерживал американский план «Энвил», который предусматривал высадку на южном побережье Франции, занятие Марселя и Тулона и движение к Парижу. В результате французские войска смогли бы принять активное и широкое участие в освобождении Франции. Де Голль встречается в Италии с представителями высшего командования США и Англии, выясняет их намерения, убеждает в целесообразности принятия американского плана «Энвил».
Сразу после возвращения из Италии де Голль направляется в Америку. Вопрос о его поездке в США возникал уже не раз. Американцы не возражали против визита генерала. Но приглашения каждый раз сопровождались разными оговорками, заранее предполагалось, что де Голль окажется в роли просителя. Но он считал, что у него слишком слабые позиции, чтобы позволить себе такую роскошь. Несколько раз поездки откладывались. Еще в декабре 1942 года де Голля вернули с дороги, когда он направлялся в аэропорт, сообщив ему, что поездка отменена. Однако в последнее время тон американцев явно изменился, и приглашение приобретало самый серьезный характер. Президент Рузвельт прислал де Голлю в Алжир свой личный самолет. В «Военных мемуарах» де Голль многократно подчеркивает, как упорно добивались американцы его приезда, что его «буквально упрашивали», «с усиленной настойчивостью» и т. д. Видимо, ему действительно очень хотелось встретиться с Рузвельтом, хотя предыдущая встреча в Касабланке в январе 1943 года не оставила у него особенно приятных впечатлений.
Накануне путешествия де Голль не скрывал своего удовлетворения. Один из самых близких и постоянных сотрудников де Голля уверяет, что он никогда не видел генерала в таком крайне необычном для него веселом настроении, как во время визита. Де Голль спешил с этой поездкой, ибо ему стало известно, что в августе на французской территории союзники начнут большое наступление и откроется дорога в Париж.
6 июля 1944 года улыбающийся Рузвельт встретил де Голля в Белом доме. После чая президент долго беседовал с генералом. В следующие два дня беседы продолжались. Вспоминая эти беседы, де Голль пишет, что «оптимизм — хорошее средство завоевать сердца, надо только обладать им», и подчеркивает, что Рузвельт несомненно им обладал. Однако очень сомнительно, чтобы он завоевал сердце де Голля. Рузвельт, беседуя с французским гостем, старался не затрагивать жгучих вопросов их отношений. Он предпочитал развивать свои грандиозные планы создания мирового порядка во главе с четырехчленной директорией — США, СССР, Англия и Китай, которая избавит мир от тревог, вовлечет Россию в сообщество западных наций, обеспечит мир и торжество демократии. В Азии и Африке возникнут независимые государства. Америка будет оказывать нуждающимся материальную помощь. А для защиты мира повсюду, например во французских колониях (бывших колониях!), будут созданы американские военные базы. Эти мечты рождались на почве невиданного роста американского могущества.
Слушая вдохновенный рассказ о прекрасном будущем человечества, как его представлял Рузвельт, де Голль отдавал должное этому талантливому человеку. «Он рисует легкими, тонкими штрихами, рисует так хорошо, что трудно решительно возражать этому художнику, этому соблазнителю», — пишет де Голль. Но, слушая рассказ президента, он все же подумал: «Как это характерно для людей: идеализм прикрывает стремление к могуществу».
И де Голль решительно возражает Рузвельту, заявляя, что такой план угрожает Западу большими опасностями. Он прежде всего не может согласиться с идеей предоставления независимости народам колоний, ибо считает, что они должны оставаться в состоянии «ассоциации» с метрополиями. Если же освободительное движение направлять против колониальных держав, то, по мнению де Голля, это вызовет в неорганизованных массах ненависть к иностранцам и анархию, опасную для всего мира.
Особенно решительно де Голль выступает против исключения Франции из числа великих держав. Он выражает признательность за намерение США оказать материальную помощь. «Но ей надо также, — говорит де Голль, — чтобы восстановилась ее сила в сфере политики, вернулась ее вера в себя, а следовательно, и ее роль. Но разве это возможно, если ее держат вне великих, мировых решений, если она потеряет свои африканские и азиатские владения, если война будет завершена таким образом, что внушит ей психологию побежденных?»
Рузвельт проявлял понимание мыслей де Голля, он сиял радушием и доброжелательностью, выражал сочувствие Франции по поводу ее несчастий, но все с той же обаятельной улыбкой высказывал соображения, как будто случайно напоминавшие, например, его прежние мысли о «мессианском комплексе» де Голля: «Но кто же лучше самого французского народа может служить Франции? В этом уж никто его заменить не в состоянии».
Когда речь зашла о политическом будущем Франции и о судьбе ее политических деятелей, Рузвельт мимоходом заметил: «Вот теперь вы у нас в гостях, и вы видите, как приветливо вас встречает моя страна. Но усидите ли вы на своем месте, когда трагедия завершится?»
Де Голль почувствовал за любезностью, приветливостью президента, особенно за его радужными проектами благоустройства вселенной под эгидой США, жесткий и суровый политический курс, определяемый исключительно американскими интересами. И он сделал для себя знаменательный вывод, который подтверждал его постоянную и твердую уверенность в приоритете национального фактора перед любыми идеями, теориями, лозунгами и принципами. «Слушая американского президента, — писал де Голль, — я окончательно убедился, что в деловых отношениях между двумя государствами логика и чувство значат очень мало в сравнении с реальной силой, что здесь ценится тот, кто может схватить и удержать захваченное; и если Франция хочет занять прежнее свое место, она должна рассчитывать только на себя».
Спустя некоторое время Рузвельт в частном письме так оценивал свою встречу с де Голлем и самого де Голля: «Я и де Голль лишь в общих чертах рассмотрели современные темы. Однако более подробно мы коснулись будущего Франции, ее колоний, обеспечения мира и т. д.
Когда речь идет о проблемах будущего, он кажется весьма „сговорчивым“, лишь бы с Францией обошлись как с мировой величиной. Он очень чувствителен ко всему, что касается престижа Франции».
Во время посещения Америки де Голль побывал в Нью-Йорке, съездил в Канаду, где посетил Монреаль и Оттаву, он встретился со множеством людей, присутствовал на многих церемониях, банкетах, приемах, митингах. Произнес немало речей. Везде он оказывался объектом симпатий к Франции, хотя многих удивляли далеко не типичная французская внешность и манеры генерала. Во всяком случае, повсюду он вызывал любопытство и интерес, ощущал себя в центре внимания толпы, что всегда порождало у него чувство подъема и удовлетворения.
13 июля он вернулся в Алжир и здесь получил то, что было главной целью поездки. Накануне правительство США опубликовало декларацию: «Соединенные Штаты признают, что Французский комитет национального освобождения имеет право осуществлять административное управление Францией». Хотя это и не было официальным признанием Временного правительства, устранялось одно из самых серьезных препятствий на пути к установлению его власти во Франции. Предметом забот оставалась, правда, сама Франция…
Под ударами войск союзников с фронта и нападения бесчисленных отрядов Сопротивления с тыла германская армия, яростно отбиваясь, покидала территорию страны. 18 августа союзники прорвали германский фронт в Нормандии и стремительно двинулись в глубь французской территории. Высадившиеся 15 августа на южном побережье Франции американские и французские войска также успешно продвигались. Наступил момент, когда во Франции должна утвердиться новая власть, ибо режим Виши рушился вместе с вражеской оккупацией. Союзники уже признали право де Голля управлять, хотя бы временно, Францией. Примет ли она его власть? Вот в чем теперь заключался смысл событий. Заранее направленные во Францию де Голлем региональные комиссары, префекты именно в эти дни должны были приступить к выполнению своих задач. Но де Голля больше всего беспокоил Париж, ибо именно здесь должен решиться вопрос о том, кто будет управлять страной. Де Голль видел, что ни у кого во Франции нет шансов на успешное соперничество с ним. Его признали, наконец, союзники, его еще раньше признало Сопротивление. И все же он видел новые опасности на пути осуществления своих планов.
Первая из них была связана с попытками создать какой-то государственный строй путем комбинации режима Виши и остатков государственных институтов Третьей республики. Идею создания этого нелепого гибрида предпринял в последней отчаянной попытке спасти свое политическое существование глава правительства Виши Пьер Лаваль. Его затею поощряли одновременно, как это ни странно с первого взгляда, и немцы, и американцы. Однако участники этой сделки так и не смогли столковаться. К тому же было поздно, ибо к Парижу подходили американские войска, а внутри столицы начиналось всенародное восстание против оккупантов. Как бы то ни было, де Голль серьезно опасался маневров Лаваля. «Ведь если бы его попытка удалась, — писал он, — мне пришлось бы покориться».
Другая опасность, которую де Голль считал еще более серьезной, состояла в том, что коммунисты, руководившие массовыми организациями Сопротивления, намерены якобы захватить власть в Париже и создать там, как он писал, «своеобразную коммуну», «так называемую диктатуру пролетариата», «власть III Интернационала». Опасения де Голля были результатом сложного сочетания его чувств, взглядов и намерений, основанных частично на непонимании политики компартии, частично — на ее сознательном или бессознательном искажении. В действительности компартия не имела никаких авантюристических планов установления в момент освобождения Парижа «диктатуры пролетариата». Коммунисты понимали, что развязывание острого внутреннего конфликта на этом завершающем этапе борьбы против фашистской оккупации не помогло бы уничтожению фашизма, а это они считали первостепенной задачей. Непосредственные, практические намерения коммунистов не шли дальше выполнения программы Национального сопротивления от 15 марта 1944 года. Они совпадали со стремлениями социалистов, левых радикалов и католиков, всей демократической массы бойцов Сопротивления. В конечном итоге речь шла о всенародном стремлении к созданию новой демократической и народной Франции, в которой были бы проведены прогрессивные социальные Реформы, была бы ограничена власть тех сил, которые привели страну к бедствиям войны и оккупации. Говоря 0 своем намерении противодействовать коммунистам, де Голль выступал за то, чтобы неизбежные реформы и изменения не затронули социальной сущности буржуазной системы и не помешали бы установить его личную власть, без которой он считал невозможным восстановление величия Франции. Вот смысл деятельности де Голля, к которой он решительно приступил, прилетев 20 августа из Алжира в Мопертюи, откуда он немедленно отправился в штаб союзного главнокомандующего генерала Эйзенхауэра. Встретивший де Голля генерал Кениг по пути рассказал ему о положении в Париже, откуда он получал донесения от уполномоченных де Голля Пароди и Шабан-Дельмаса. Стихийно дело там шло к восстанию. Компартия еще 18 августа предложила Национальному совету Сопротивления выступить с призывом к оружию. Но председатель НСС Жорж Бидо и Пароди считали восстание преждевременным и опасным. Они руководствовались установкой де Голля на то, что восстание должно начаться в момент вступления в Париж французской танковой дивизии генерала Леклерка, специально предназначенной для обеспечения в Париже «порядка». Словом, де Голль понял, что положение в столице очень сложное и требует скорейшего появления в городе надежных войск.
Генерал де Голль прибыл в ставку Эйзенхауэра в тревожном настроении, которое совсем не походило на оптимистическую атмосферу, дарившую в окружении главнокомандующего. Эйзенхауэр сообщил де Голлю об успешном продвижении американских и английских колонн. Но ни одна из них не шла на Париж, что сильно обеспокоило де Голля. Он заявил Эйзенхауэру, что его правительство прежде всего заинтересовано в судьбе Парижа, и поэтому он просит направить туда войска, и в первую очередь дивизию Леклерка. Эйзенхауэр ответил, что двигаться к Парижу еще рано, что сражение в столице приведет к серьезным разрушениям и к большим жертвам. Тогда де Голль прямо высказал свою тревогу по поводу возможности возникновения в Париже «всякого рода волнений». Эйзенхауэр обещал вскоре дать приказ о наступлении на Париж. Не очень удовлетворенный этим туманным обещанием, де Голль сказал, что, если Эйзенхауэр будет медлить, он сам направит дивизию Леклерка к Парижу.
Настойчивость де Голля явно связана с тем, что его представителям в Париже Пароди и Шабан-Дельмасу не удалось предотвратить начало массового вооруженного выступления против оккупантов, вспыхнувшего 18 августа. Уже через сутки бойцы Сопротивления контролируют три четверти столицы. Пароди предпринимает неожиданный маневр. При посредничестве шведского консула Нордлинга он заключает перемирие с германским командующим в Париже генералом фон Хольтицем. Оказывается, немецкое командование тоже испытывало опасения за сохранение «порядка» во французской столице. Солидарность, напоминающая сотрудничество Тьера и Бисмарка во времена Коммуны. Утром 19 августа появился приказ, который от имени Временного правительства Франции требовал «прекратить огонь против оккупантов». Приказ был воспринят восставшими патриотами как какое-то странное недоразумение и фактически не выполнялся. Тем не менее перемирие внесло замешательство и на два дня задержало победоносное завершение восстания.
А де Голль, ни на минуту не забывающий об опасности «анархии» в Париже, снова настойчиво требует двинуть войска на Париж. На этот раз американский командующий отдает приказ французской танковой дивизии Леклерка идти к столице. 23 августа де Голль приезжает в Рамбуйе, городок в 30 километрах от Версаля, где встречается с Леклерком. Он утверждает план вступления дивизии в город и дает указание Леклерку установить свой командный пункт на Монпарнасском вокзале, где и ожидать его прибытия. В этот день де Голль внимательно прочитывает доставленные ему из Парижа газеты Сопротивления: «Юманите», «Комба», «Либерасьон», «Франтирер», «Фрон насьональ». Они все пронизаны боевым энтузиазмом, надеждами, верой в обновление Франции. Об их содержании говорит, например, эпиграф газеты «Комба»: «От Сопротивления к революции», или «Юманите»: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Стремление де Голля не допустить Сопротивление к власти и сразу положить конец революционным мечтам усиливается. В замке Рамбуйе де Голль разрабатывает план своего появления в столице, которое должно явиться воцарением твердого государственного порядка.
25 августа 1944 г. Париж, Монпарнасский вокзал
25 августа, в день вступления дивизии Леклерка в Париж, уже освобожденный народом, де Голль, шагая По террасе Рамбуйе, нетерпеливо ожидает ежечасных Донесений Леклерка. Получив наконец сообщение, что город контролируют французские войска и что фон Хольтиц готов капитулировать, де Голль садится в машину и направляется в столицу. Он тщательно продумал линию своего поведения в освобожденном Париже: «Моя роль заключается в том… чтобы немедленно показать всем лик государства». В 4 часа дня он приезжает на Монпарнасский вокзал, где царит неописуемый беспорядок. Солдаты смешались с бойцами внутренних сил, одетыми в живописные лохмотья, опаленные в бою. В стволах винтовок у многих цветы. Здесь немало радостных женщин, часто с оружием, но в легкомысленных, по мнению де Голля, платьях. Что за маскарад! Он предпочитает четкий солдатский строй регулярных войск.
В одном из залов ожидания под огромной доской — указателем отправления поездов де Голля встречает генерал Леклерк, у которого тоже не очень парадный вид. Его первого де Голль поздравляет с победой, хотя этой чести больше заслуживает, пожалуй, стоящий рядом полковник Роль-Танги, командующий отрядами Сопротивления, которые самостоятельно освободили город, открыв путь дивизии Леклерка. Он протягивает де Голлю текст акта капитуляции фон Хольтица. Но что это за подпись? Роль-Танги? Выходит, что немцы сдались коммунисту! Де Голль тут же читает нотацию Леклерку: «Во-первых, это не точно. Во-вторых, в этой операции вы были офицером, старшим по чину, а следовательно, только вы и отвечаете за нее. И главное: требование, побудившее вас согласиться на такую редакцию текста, подсказано неприемлемой тенденцией». Де Голль показывает Леклерку прокламацию, выпущенную утром Национальным советом Сопротивления, в которой говорится о «французской нации», но ни словом не упомянуто о генерале де Голле…
Генералу сообщают, что в Ратуше его ждут члены Национального совета Сопротивления и Парижского комитета освобождения. В Ратуше? Там, где был штаб нескольких революций, где заседала Коммуна? Нет, де Голль и сопровождающие его люди на трех машинах под охраной броневика едут на улицу Сен-Доминик, в военное министерство. В 5 часов они приезжают туда, где в качестве заместителя министра в правительстве Рейно служил де Голль, откуда он поспешно уезжал 10 июня 1940 года вместе со своим шефом. Здесь ничего не изменилось, и события, которые потрясли мир, совершенно не коснулись почтенного здания. Во дворе взвод республиканской гвардии салютует, как обычно. Часовые, как и тогда, стоят у дверей. Вестибюль, лестница, картины, декоративные доспехи на своих старых местах. Ни один стул, ни один ковер, ни одна портьера не тронуты. Де Голль замечает, что телефон стоит на столе на том же самом месте, а рядом с кнопками звонков прежние фамилии. «Все на месте, — думает де Голль, — не хватает только Государства. И мне надлежит водворить его сюда. Потому-то я и здесь».
Де Голль принимает префекта полиции Люизе и своего гражданского представителя Пароди. Он разъясняет им стоящую перед ними главную проблему: восстановление общественного порядка и снабжения. И немедленно разобрать все эти баррикады, требует он.
Пароди напоминает генералу, что в Ратуше его ждут. Но де Голль сначала намерен провести смотр парижской полиции и отправляется в префектуру. Полицейские, правда, в последние дни присоединились к восстанию. И все же их трудно отнести к героям Сопротивления. Генерал с сочувствием смотрит на «фликов», которые были «вынуждены служить при оккупантах». Полицейские дружным «ура» отвечают на речь генерала. И вот только теперь наконец генерал де Голль направляется в Ратушу.