Что касается других партий, то более или менее активную роль играли социалисты, хотя среди них оказалось немало вишистов, а некоторые даже стали министрами Петэна. И все же социалистическая партия занимала видное место в Сопротивлении. Несколько социалистов были еще раньше в окружении де Голля, хотя и не на первых ролях. Старейшая партия радикалов, связавшая себя с мюнхенским довоенным курсом, а затем и с Виши, почти вся оказалась вне Сопротивления, за исключением отдельных лиц. Классические правые партии целиком были вишистскими, хотя на более поздних этапах их отдельные представители примкнули к Сопротивлению. Различные левые и католические группировки приняли активное участие в движении. Большую роль играли профсоюзы. В целом Сопротивление было крайне сложным явлением, внутри которого существовало множество политических, социальных и тактических противоречий.
Поэтому, когда де Голль в 1941 году решил вступить в прямой контакт с Сопротивлением, ему приходилось иметь дело с большим количеством организаций, ибо единого руководящего центра не было. Но это обстоятельство, порождавшее и организационные трудности, одновременно оказалось очень выгодным для тех, кто «сопротивлялся» в Лондоне. Это позволило де Голлю, стоявшему в стороне от внутренних разногласий Сопротивления, не замешанному в его противоречиях, выдвинуть претензию на руководящую роль. Сближение «Свободной Франции» и Сопротивления было нелегким делом. Полного единства никогда не было достигнуто. И до самого конца между ними существовала пропасть, через которую удалось перебросить лишь очень зыбкие мостики, сразу рухнувшие после освобождения. Причина этого состояла в глубочайших социальных и политических различиях движения де Голля и внутреннего Сопротивления.
Серьезные разногласия вызывали вопросы тактики. Де Голль полагал, что Сопротивление должно превратиться в сеть законспирированных отрядов, имеющих тайные склады оружия. Действовать они должны только по приказу фактического главнокомандующего Сопротивлением, роль которого, естественно, должна принадлежать генералу. В то время как массы бойцов Сопротивления рвались в бой против немцев, де Голль хотел, чтобы они ожидали его приказа, который должен последовать перед вторжением союзных армий во Францию. Пока Сопротивлению следовало играть роль фактора, укрепляющего престиж Французского национального комитета во главе с де Голлем в качестве единственного представителя Франции, а в будущем — помочь ему установить в метрополии свою власть. Сопротивление, по словам де Голля, должно выступить «как одно целое в сочетании с действиями армий освобождения». Пока же оно должно быть в резерве. «Еще не наступил момент начинать открытые боевые действия в метрополии», — говорил де Голль.
Но организации Сопротивления не желали считаться с этой непонятной и странной для них тактикой и осенью 1941 года начали массовые нападения на оккупантов. Тогда, 23 октября 1941 года, де Голль выступил с речью по радио, которая озадачила и удивила бойцов Сопротивления. «Тот факт, — говорил де Голль, — что французы убивают немцев, является абсолютно нормальным и абсолютно оправданным. Если немцы не хотят, чтобы их убивали, им следует оставаться дома… Но существует тактика ведения войны. Войной должны руководить те, кому это поручено… В настоящее время мой приказ для оккупированной территории: немцев открыто не убивать! Он вызван единственным соображением: сейчас враг может совершенно беспрепятственно осуществлять массовые убийства наших пока безоружных борцов. Напротив, как только мы сможем перейти в наступление, будут отданы соответствующие приказы».
Этот приказ де Голля не был понят бойцами Сопротивления, которые считали его равносильным прекращению Сопротивления вообще, отказом от его главной, решающей, самой активной формы. Их возмутило то, что Сопротивлению предлагалось ограничиться сбором разведывательных данных под контролем полковника Пасси или Жака Сустеля (другого доверенного де Голля, будущего руководителя фашистской ОАС начала 60-х годов). Боевые организации Сопротивления не подчинились этому приказу, считая его капитулянтским, и он, таким образом, не способствовал росту авторитета де Голля в качестве вождя Сопротивления. Вместе с тем этот приказ породил тактику «аттантизма» — выжидания, серьезно тормозившую борьбу с фашизмом.
И все же де Голлю удается расширять связи с Сопротивлением. Его лидеры, несмотря на разногласия с де Голлем, понимали необходимость создания какого-то руководящего центра борьбы. Они остро нуждались в оружии, деньгах, а все это было у де Голля. Поэтому контакты с Лондоном, несмотря на исключительные трудности, неуклонно развиваются. Ведь поездка в Лондон из Франции означала почти то же самое, что и переход через линию фронта. К тому же де Голлю постоянно мешала Интеллидженс сервис, создавшая сеть своей агентуры во Франции и вступавшая в прямую конкуренцию со «Свободной Францией».
Де Голлю особенно важно было заручиться поддержкой кого-либо из видных лидеров Сопротивления. Ведь люди, посылаемые им из Лондона, все эти бывшие кагуляры или члены «Аксьон франсэз», офицеры разведки и профессиональные шпионы, не вызывали симпатий у бойцов Сопротивления. Нужен был человек, который пользовался бы их уважением и одновременно склонный поддерживать линию де Голля. Такой человек нашелся, и он оказал генералу неоценимую услугу в решении проблемы внутреннего Сопротивления.
Это был 40-летний Жан Мулен, префект департамента Эр и Луар, которого немцы, заняв Шартр, немедленно арестовали, но затем скоро выпустили. После того как Виши отстранило его от должности префекта, он создал одну из подпольных организаций Сопротивления. Жан Мулен, видя раздробленность движения, почувствовал необходимость его объединения. В этом он заручился поддержкой других деятелей Сопротивления, таких, например, как руководитель «Комба» Френэ. Несмотря на свою молодость, Мулен имел немалый опыт политической деятельности. Он руководил кабинетом министра авиации Пьера Кота в правительстве Народного фронта, у него были связи в левых кругах, близких к коммунистам. Не случайно кагуляры из окружения Пасси относились к нему подозрительно. Тем не менее, как бывший префект, он импонировал де Голлю, ценившему доверенных лиц государства. В октябре 1941 года Мулен добрался до Лиссабона, а оттуда с трудом переправился в Лондон. На протяжении декабря 1941 года он часто и подолгу беседует с де Голлем, разъясняя ему, что же представляет собой Сопротивление. Со своей стороны де Голль добивался его поддержки; когда надо было, генерал умел быть обаятельным. В конце концов они договорились, и Мулен получил предписание де Голля осуществить «единство действий всех лиц, сопротивляющихся врагу и его пособникам». В январе 1942 года, прыгнув с парашютом с английского самолета, он возвратился во Францию. Мулен сумел объединить в южной зоне три наиболее крупные организации в Объединенное движение Сопротивления. Он был признан представителем де Голля большинством лидеров Сопротивления и создал генеральную делегацию де Голля во Франции. Хотя в Лондоне ее изображали в виде верховного органа, возглавлявшего все Сопротивление, в действительности это было всего лишь своего рода посредническое бюро, занимавшееся распределением денег, оружия и т. п. Таким образом, Мулену удалось добиться взаимного «признания» Сопротивления и лондонских свободных французов. Это было уже большое достижение, опираясь на которое Мулен продолжал и дальше свои усилия по объединению Сопротивления.
В Лондон к де Голлю приезжают другие представители Сопротивления. В начале 1942 года его особенно интересуют социалисты. С ними де Голль хотел договориться, прежде чем установить связь с самой влиятельной силой Сопротивления — компартией. Так, в марте прибыл социалист Кристиан Пино, представитель профсоюзов и «Либерасьон Нор». Во время длительных переговоров Пино и де Голль пытались найти общую платформу. Но генерал говорил лишь о восстановлении величия Франции и осуждал одинаково энергично как Петэна, так и Третью республику. Последнее пугало социалистов, поскольку де Голль тем самым как бы отказывался бороться за восстановление после войны парламентской демократии. Он не хотел вначале и слышать о каких-либо проектах социальных реформ. Де Голль и Пино не смогли договориться, и социалистический лидер 28 апреля 1942 года уже садился в самолет, когда мотоциклист вручил ему текст обращения де Голля к Сопротивлению, в котором генерал не ставил на одну доску Виши и Третью республику, обещая восстановить демократические свободы и провести социальные реформы.
Среди представителей социалистической партии, приезжавших в Лондон, был и Андрэ Филипп. «Де Голль, — вспоминал он, — в течение трех часов читал мне лекцию о Государстве и Нации. Как только он замолчал, я сказал ему: генерал, я отделюсь от вас, как только будет выиграна война. Вы боретесь за восстановление национального величия. Я же выступаю за строительство социалистической и демократической Европы».
Такие речи без особого удовольствия де Голль слышит от представителей Сопротивления, с которыми он встречался. В мае 1942 года, выбравшись из Франции на подводной лодке, в Лондон приезжает д'Астье де ла Вижери, руководитель одной из крупных организаций Сопротивления «Либерасьон». Д'Астье — потомок аристократического рода, из которого вышли несколько министров внутренних дел при Наполеоне и Луи-Филиппе. Это бывший морской офицер, словом, человек своего круга. Но д'Астье все же инстинктивно почувствовал в тот момент народную сущность Сопротивления, неотделимого от левых, демократических сил, от Коммунистической партии. Он тоже за социальные реформы, за демократизацию Франции. Сначала его несколько часов назойливо допрашивают офицеры британской контрразведки, потом французской. Наконец его приглашают на беседу с де Голлем. «С самого утра, — вспоминает д'Астье, — сначала в беседах с другими, а теперь с ним, я остро ощущаю атмосферу того непреодолимого недоверия, в котором я, словно в облаке из ваты, уже полтора года бьюсь во Франции; я вновь выкладываю доводы в защиту его и нашего общего дела. Как может он не верить? Он подозрителен, это понятно, потому что он слишком многое и многих презирает в мире. Но не доверять мне он не может, ибо я — тот французский муравей, который тащит свою соломинку для исторического здания…»
Да, никакое историческое дело невозможно осуществить, не опираясь на широкие массы, на Сопротивление, выражающее их надежды и чаяния. Де Голль видит необходимость поворота своей политической линии; он постепенно меняет характер своих выступлений, в которых появляются слова, довольно необычные для его лексикона. 1 апреля 1942 года он говорит: «Франция, преданная привилегированными группами и правящей верхушкой, совершает величайшую в своей истории революцию». 30 апреля де Голль заявляет: «Пример Сопротивления подают французские трудящиеся, которые поддерживают вопреки всему честь, славу и величие французского народа».
23 июня 1942 года в подпольных газетах Сопротивления публикуется манифест генерала де Голля, призванный сформулировать цели французского народа в войне. Здесь в общей форме содержится та программа, которая должна объединить де Голля и Сопротивление. В этом документе подтверждаются задачи, которые выдвигались им и раньше, то есть восстановление независимости и территориальной целостности Франции и т. п. Но кроме этого в манифест включены важные гарантии внутреннего устройства Франции после победы. Французам «должны быть возвращены все их внутренние демократические свободы. После того как враг будет изгнан из Франции, все мужчины и женщины нашей страны изберут Национальное собрание, которое само решит судьбы нашей страны». Де Голль говорит о необходимости упразднения «системы коалиций частных интересов, которая в нашей стране действовала против интересов нации», о достижении не только свободы для каждого, но и «социальной справедливости». Французский народ, заявляет он, «собирает свои силы для революции».
Вскоре, 27 июля 1942 года, в состав Французского комитета национального освобождения включают социалиста Андрэ Филиппа, получающего пост комиссара внутренних дел. Отныне Пасси и его организация (БСРА) занимаются только военными проблемами Сопротивления, а его политические задачи передаются в ведение Филиппа, конечно, при его полном подчинении верховному руководству де Голля. Таким образом, усилия Жана Мулена по объединению Сопротивления дополняются изменениями наверху, в окружении генерала, в его фактическом правительстве.
Однако по-прежнему в стороне остается самая сильная и активная организация Сопротивления «Фрон Насьональ», в которой преобладают коммунисты. Они составляют основу наиболее боевых и действенных вооруженных сил Сопротивления. Зародыш военной организации, которую коммунисты начали создавать еще в конце 1940 года, уже превратился в подпольную армию «франтиреров и партизан» (ФТПФ).
Во имя освобождения Франции коммунисты требуют объединения всех национальных сил. Более того, ради интересов родины они учитывают и принимают притязание де Голля на руководство. В феврале 1942 года ее представители встречаются с полковником Реми и, как пишет де Голль в своих мемуарах, «поручили передать мне, что они готовы признать мое руководство и послать полномочного представителя в Лондон в мое распоряжение». Проходят месяцы, но это новое обращение остается без последствий. Де Голль все еще не решается преодолеть свои опасения, что коммунисты хотят «объединить все Сопротивление, чтобы превратить его, если окажется возможным, в орудие своих честолюбивых устремлений… оттеснить меня и самим очутиться у руководства».
Таким образом, после двух лет существования «Свободной Франции» для объединения Сопротивления сделан еще только первый шаг. Де Голль пока ограничивается сотрудничеством с социалистами и уклоняется от поддержки компартии.
Однако внутреннее Сопротивление являлось для де Голля не целью, а лишь средством решения первостепенной задачи укрепления позиций «Свободной Франции» в лагере великих держав. А в этом плане кроме колоссального приобретения, каким оказалось установление союзнических отношений с СССР, дела по-прежнему обстояли не блестяще. Вернувшись в Лондон в сентябре 1941 года после весьма болезненного утверждения власти «Свободной Франции» в Сирии и Ливане, де Голль столкнулся с ледяным отношением Черчилля. Британский премьер, переносивший обычно политические разногласия в сферу личных отношений, некоторое время даже отказывался встречаться с де Голлем.
В Лондоне ему жилось не сладко. Казалось бы, страна, приютившая его и предоставившая средства для великого предприятия, должна была вызывать у него лишь чувство благодарности. В действительности происходило нечто противоположное. Де Голль быстро понял, что Лондон стал колыбелью «Свободной Франции» не из-за добрых чувств Черчилля, а из-за его циничного расчета. Не случайно, восхваляя британского политического деятеля в своих мемуарах, он не упускает ни одной возможности подчеркнуть, например, его «двусмысленные обещания и наигранные эмоции». Вообще, самые яркие страницы этих мемуаров посвящены язвительному описанию коварства и дьявольской изощренности британской дипломатии, не говоря уже об особенно раздражавшей его Интеллидженс сервис. Создается впечатление, что все английское начинает вызывать у де Голля антипатию. «В самом сердце Англии, которая была тверда и непоколебима, — вспоминал он, — нас окутывал ледяной холод». Однако намерение де Голля перевести свою штаб-квартиру в Браззавиль или в Бейрут не осуществилось, и он, вернувшись с Востока, безвыездно находился в Лондоне около десяти месяцев. Слишком во многом он зависел от англичан. Деньги, информация, средства связи, вооружение, даже возможности передвижения — все шло от них. К тому же отсюда легче было установить связи с метрополией, столь необходимые теперь, когда надо было опираться на внутреннее Сопротивление. По-прежнему он одиноко жил в отеле «Кон-нот», а субботы и воскресенья проводил с семьей, жившей сначала в Шропшире, а затем в другом пригороде — Беркхэмстеде, в 40 километрах от Лондона. Позже семья поселилась в Лондоне, в районе Хэмпстед. Собственно, их было трое, генерал, мадам де Толль и дочь Анна, ибо сын Филипп после поступления в морскую школу плавал и воевал на корвете «Розелис», а потом на торпедном катере «9в», где был помощником командира. Дочь Элизабет жила в католическом пансионе «Дам де Сион», готовясь к поступлению в Оксфорд.
Аппарат «Свободной Франции» давно уже переселился из небольшого помещения Стефенс-хауз в отель «Карлтон-гарденс», где сначала он занимал один этаж, потом все здание, а постепенно и оно оказалось тесным и многие бюро размещались в разных концах Лондона. К началу 1941 года гражданский аппарат «Свободной Франции» насчитывал 96 человек, военный — 280 офицеров и солдат, кроме 70 гражданских служащих. Де Голль не баловал своих сотрудников высокими окладами; в зависимости от ранга все получали от 15 до 30 фунтов стерлингов в месяц. С осени 1941 года деятельность этого сравнительно небольшого аппарата начинает напоминать работу правительства. В зале с часами «Карлтон-гарденс» регулярно, не реже одного раза в неделю, происходят под председательством де Голля заседания Национального комитета, члены которого как бы выполняют роль министров. Но их функции чисто совещательные и исполнительные. И царствует, и управляет один генерал, его решения не подлежат критике. «Ни один из национальных комиссаров, — писал де Голль, — никогда не оспаривал моего окончательного решения… ответственность целиком лежала на мне. В борьбе за освобождение мне, бедняге, приходилось всегда в конечном счете отвечать за все».
Правда, однажды произошел бунт, который устроил адмирал Мюзелье, считавший, что политика де Голля угрожает дружбе с союзниками. Вернувшись в Лондон после занятия острова Сен-Пьер, он в марте 1942 года подал в отставку с поста комиссара военного и торгового флота. Но он хотел остаться командующим флотом «Свободной Франции». Английское правительство официально поддержало Мюзелье, и это окончательно взбесило де Голля. Он резко отклонил очередное английское вмешательство, пресек попытки Мюзелье поднять против де Голля офицеров флота, и участие адмирала в делах «Свободной Франции» прекратилось.
Между тем болезненные трения в отношениях с английским правительством происходят непрерывно. Весной 1942 года противоречия снова вспыхивают в Сирии и Ливане. Англичане упорно препятствуют попыткам де Голля установить свой контроль над Французским Сомали. А затем происходит событие, которое довело возмущение де Голля до крайности. В 3 часа ночи 5 мая 1942 года ему сообщили, что английские войска высадились на Мадагаскаре. Англичане не посоветовались предварительно с де Голлем, который сам предлагал в это время изгнать губернатора Виши с острова, превышавшего своим размером территорию Франции. Когда де Голль потребовал от Идена объяснений, то услышал в ответ туманное обещание обеспечить участие «Свободной Франции» в управлении Мадагаскаром. Де Голль направил тут же на остров своего представителя, но англичане помешали этой поездке и сохраняли на Мадагаскаре власть вишистского губернатора. Тогда, 6 мая, де Голль заявил английскому правительству, что он прекратит сотрудничество с Англией и США, если они посягнут на какую-либо часть французских владений.
Угроза подействовала, и 10 мая Черчилль пригласил де Голля и больше часа беседовал с ним. Британский премьер говорил о своих дружеских чувствах к Франции, о своем желании видеть ее великой державой, об опасности захвата Мадагаскара японцами, что и потребовало немедленных действий. Но больше всего он ссылался на волю правительства США, не желавшего и слышать об участии де Голля в операции на Мадагаскаре. Де Голль отвечал, что он не может уступить, ибо то, что делается в отношении Французской империи, потом будет применяться в отношении самой Франции. Он выразил решимость ни в чем не уступать Соединенным Штатам и Рузвельту. «Ничего не форсируйте! — сказал Черчилль. — Смотрите, как я: то склоняюсь, то снова выпрямляюсь». «Вам это можно, — отвечал де Голль. — Ведь вы опираетесь на крепкое государство, сплоченную нацию, единую империю, сильные армии. А я! Что у меня есть? И все же, вы это знаете, я обязан заботиться об интересах и будущем Франции. Это слишком тяжелое бремя, и я слишком беден, чтобы позволить себе сгибаться…» Заканчивая беседу, Черчилль заверил де Голля, что он не будет мешать ему установить власть «Свободной Франции» в Сомали и на Мадагаскаре. «Можете рассчитывать на меня», — сказал Черчилль, прощаясь с генералом.
Весной 1942 года де Голль переименовал свое движение. Отныне оно называется «Сражающаяся Франция». Он сделал это, будучи убежден, что в 1942 году произойдут решающие, переломные события в ходе войны. Здесь он оказался прав. Но в какой мере его вооруженные силы, численностью в 70 тысяч человек, оправдывали название «сражающихся»? Данные об их относительных потерях говорят в пользу справедливости переименования. Потери авиации в два раза превысили численность действующего личного состава. На 3600 человек плавсостава военного флота пришлось 700 человек погибших. В море осталось больше четверти матросов французского торгового флота. Надо еще прибавить тогда неизвестные, но тяжелые жертвы внутреннего Сопротивления.
Однако эти потери были незаметными, ибо французы погибали в повседневных военных операциях, вроде конвоирования торговых судов или воздушного патрулирования. Де Голль мечтал об участии своих солдат в крупных сражениях, где они смогли бы прославиться. Вот почему он так добивался участия двух своих дивизий (по численности это были скорее не дивизии, а бригады) в военных действиях в Ливии. Когда англичане отказали ему в этом, он решил отправить их на советско-германский фронт. Однако это очень не понравилось англичанам, и они согласились допустить французов к боям в Ливии. Уступка объяснялась и тем, что германо-итальянские войска под командованием генерала Роммеля готовились к большим наступательным операциям и на счету был каждый солдат. Еще в декабре 1941 года Черчилль сообщил де Голлю, что британское командование готово удовлетворить его желание. Английский премьер предложил даже самому де Голлю лично отправиться в Ливию: «Роммель — танковый генерал и вы — генерал танковых войск. Почему бы вам не померяться с ним силами?» Но у де Голля были задачи покрупнее и вообще он не оценил юмора Черчилля.
Две французские дивизии, насчитывавшие 12 тысяч человек, то есть одну пятую всех союзных сил, заняли позиции у Бир-Хашейма. 27 мая Роммель перешел в наступление, и произошло то, о чем де Голль давно мечтал: впервые с 1940 года французы и немцы вновь встретились в большом сражении. Французская дивизия генерала Кенига попала в тяжелое положение. 7 июня войска Роммеля полностью окружают ее в Бир-Хашейме. Французы оказывают бешеное сопротивление противнику. Лондонские газеты помещают сообщения под заголовками: «Героическая оборона французов». Де Голль с тревогой следит за ходом боев. Он знает, что его дивизии под угрозой полного уничтожения. Но 11 июня они с боями вырвались из кольца. Это был большой успех, который признают в своих воспоминаниях даже бывшие гитлеровские генералы. Де Голль был удовлетворен. «Пушки под Бир-Хашеймом, — писал он, — возвестили всему миру о начале возрождения Франции».
Двухлетняя годовщина призыва 18 июня была отмечена исключительно торжественно. 10 тысяч французов собрались в огромном зале «Альберт-холл», украшенном трехцветным полотнищем с Лотарингским крестом. Де Голль произнес большую, взволнованную речь, начинавшуюся словами Шамфора: «Рассудительные люди прозябали. Но по-настоящему жили только люди больших страстей». Он нарисовал картину двухлетнего периода поражений и побед свободных французов, которая служила как бы фоном для его собственного автопортрета. Разумеется, сказано было и о недавней победе «Сражающейся Франции»: «Когда луч возрождающейся славы озарил в Бир-Хашейме окровавленные головы ее солдат, мир признал Францию…»
Казалось, что это действительно так, ибо отношение Англии и США к де Голлю в начале лета 1942 года стало необычайно дружественным. 9 июля госдепартамент США вручил де Голлю меморандум, в котором говорилось о назначении американского представителя при Французском национальном комитете, о том, что США признают вклад генерала де Голля в поддержание духа французских традиций и обещают военную помощь Французскому национальному комитету, «являющемуся символом французского Сопротивления». Конечно, этот довольно туманный меморандум не содержал четких формул признания. Даже английские заявления шли дальше, не говоря уже о документах СССР. Но, учитывая недавнее прошлое, это выглядело серьезным сдвигом. Что касается Англии, то спустя четыре дня была опубликована декларация о расширении франко-английского сотрудничества. 14 июля, в день французского национального праздника, на параде французских частей присутствовал генерал Эйзенхауэр, а Идеи в этот день заявил по радио: «Благодаря решению генерала де Голля Франция никогда не покидала поле битвы».
Американцы и особенно англичане не скупились на красивые фразы, но упорно продолжали считать де Голля лишь «символом», а не правительством или его основой, исключавшей другие варианты. «Сражающаяся Франция» остро нуждалась в том, чтобы признали ее исключительное право представлять Францию. Западные союзники, оправдывая наихудшие опасения де Голля, отказывались это сделать. Только Советский Союз протянул тогда свободным французам дружескую руку помощи. В коммюнике от 28 сентября 1942 года Советское правительство признало Французский национальный комитет «единственным органом, обладающим правом организовывать участие в войне французских граждан французских территорий и представлять их интересы».
Между тем летом 1942 года на Британских островах концентрировались американские войска, авиация, военный флот. Де Голль не получал никакой информации об этих военных приготовлениях. Стоило ему во время встреч с официальными представителями США и Англии завести речь на тему о будущих военных операциях, Как его собеседники немедленно переводили разговор на Другую тему, а де Голль мрачно замолкал. Неужели готовилось открытие второго фронта? Согласно обещаниям США и Англии, которые они дали Советскому Союзу, так должно было бы случиться. Что касается де Голля, то он был самым искренним сторонником второго фронта. В июле 1942 года он представил союзным правительствам свои соображения по этому поводу. Де Голль считал операцию вполне реальной, поскольку основные силы Гитлера были скованы в России. Поэтому, по его расчетам, для осуществления успешной высадки в Европе хватило бы 50 дивизий. Де Голль представил точные сведения о том, какие силы может выделить «Сражающаяся Франция» для участия в операции. В начале июля он даже на всякий случай отдал приказ держать все французские силы в состоянии немедленной готовности.