Цанка бережно обхватил ее лицо ладонями, своими синими глазами ласкал ее, осторожно поцеловал в одну щеку, затем в другую и наконец впился в ее иссохшие губы. Она ему не отвечала взаимностью, но и не сопротивлялась, полное безразличие было в ее теле. Он почувствовал горечь и едкий запах ее рта, медленно отпрянул.
— Не надо, Цанка… Я прошу тебя! Только не это. Пожалуйста… У меня ведь траур, горе у меня… Лучше бы я умерла, — тихо шептала она.
Цанка еще раз поцеловал ее в щечку.
— Успокойся, дорогая, успокойся… Все будет хорошо, — поддерживал он ее, садясь в передок телеги, дергая вожжи.
— Нет, я так не поеду, — взбунтовалась Кесирт, — ты простудишься.
Дальнейший спор был бесполезен.
Они сели рядом, укутались вместе в тулуп, закрыли сеном ноги. Долго ехали молча. Цанка, чувствуя рядом тело любимой, возбудился и еле сдерживал свою страсть. Кесирт через некоторое время положила на его плечо голову.
— Как твоя травма? — тихо спросила она.
— Да-а прошла, заживает.
— Я ведь видела, как ты падал… Какой был ужас!
Под тулупом Цанка обнял ее за плечи, крепко прижал к себе, поцеловал в голову.
— Спасибо тебе, Цанка. Что бы я без тебя делала? — шептала она ему на ухо.
— Как тебе жилось там? — спросил вдруг Цанка.
Кесирт долго молчала, тяжело вздохнула.
— Вот так и жила… Про мужа ничего сказать не могу, хороший был мужчина, любил меня. А вот эти дети заживо ели… Как они меня мучили, издевались, оскорбляли… Ревновали сильно… А после ареста мужа — вообще жизни не стало… Ведь взяли его три месяца назад, а потом пришло известие, что расстреляли. Так они — дети, его братья, сестры, мать, родственники — каждый день из-за его добра ругались… Что творилось! А меня ненавидели, боялись, что и я буду на что-нибудь претендовать… Скоты… Даже есть не давали.
— Ты голодная? — перебил ее Цанка.
Она промолчала. Цанка остановил телегу, достал свой сверток, отрезал маленьким ножом толстый слой раскрасневшегося от времени, созревшего в сушке сочного курдюка, положил его на большой ломоть отвердевшего кукурузного чурека, протянул Кесирт.
Снова тронулись.
— А эти маленькие девчонки были его дети? — спросил Цанка, продолжая прерванный разговор.
Кесирт молча кивнула головой, ее рот был занят, она двумя руками обхватила еду, жадно, быстро ела. Потом снова положила голову на плечо Цанка, сказала тихо «спасибо» и спокойно заснула.
Еще ниже опустилось небо. Пошел густой, пушистый снег. Ветер стих. Они проехали Автуры, в сумерках объехали Шали, остановились на отдых на том же месте, где ночевали в первый раз по пути из Грозного. О том вечере вслух не вспоминали. Цанка распряг коня, повел его к реке на водопой, потом привязал его к телеге, к сену. Сами тоже приступили к еде. Во время трапезы Кесирт расспрашивала Цанка о его делах, о жене, о семейной жизни. Арачаев неохотно отвечал на вопросы о жене вовсе молчал или уклонялся от ответов. Во время этого разговора голос Кесирт впервые зазвучал громче, даже иронические нотки появились в нем, а когда она увидела смущение Цанка, вовсе стала смеяться.
Снег все еще валил. За небольшое время он обелил все вокруг, только тонкая ленточка реки Басс темнела посреди ущелья.
На противоположном склоне горы плакали шакалы, из Шали доносился лай собак. Усталый, весь мокрый от снега, конь торопливо жевал сено.
— Может быть, разжечь костер? Согреемся? — спросил Цанка. — Нет. Если возможно, надо ехать, — тихо ответила она.
Цанка в нетерпении смотрел в темноте на Кесирт, потом, не говоря ни слова, подскочил к ней, обнял, стал целовать.
Она сопротивлялась, не на шутку разозлилась, била его кулаками, кричала. Рассерженный Цанка отступил, тяжело дыша, не говоря ни слова, пошел запрягать коня, без причины пару раз ударил его в бок кулаками.
Кесирт подошла к нему, погладила сзади его плечи, легонько обняла.
— Пойми меня, Цанка, я ведь только-только законного мужа потеряла Нельзя так — пойми… Перед Богом неправильно.
— Да, ладно, — отмахнулся Цанка. — Извини меня… Прости. Вскоре ехали вновь в обнимку от холода. Кесирт чувствовала состояние Цанка, иногда подшучивала, как бы нечаянно трогала запретное место.
— Ты любила его? — вдруг спросил строго он, глядя прямо пере собой.