Кесирт со всеми попрощалась, закинула на телегу сверток, следом полезла сама.
— Так ты что, такой раздетой поедешь? — удивленно спросила Цанка.
— Как приехала, так и уедет, — со смехом ответила вместо Кесирт тринадцатилетняя девчонка.
Женщины пристыдили ее, затолкнули обратно в дом. Кесирт ничего не сказала, еще ниже опустила голову, отвернулась. Тогда Цанка вскочил, бросил в сторону женщин злобный взгляд — желваки пошли волнами по его худым щекам, — скинул с себя огромный кожаный тулуп, поднял решительно Кесирт, тщательно укутал ее, затем бережно усадил, поправляя полы, закрывая ее лицо высоким воротником не глядя на женщин и не прощаясь с ними, стегнул яростно невинного коня.
За селом в чистом поле ветер усилился, стало темнее. Тяжелые облака заволокли все небо. На промерзлой неровной бесснежной дороге телегу бросало из стороны в сторону. Раздетому Цанке стало холодно, он съежился, весь побелел, пытался не показать этого своей попутчице.
— Цанка, — тихо сказала Кесирт.
Он повернулся, заглянул в ее полузакрытое лицо. Она все еще плакала, глаза ее покраснели, ресницы от мороза слиплись. — Цанка, возьми шубу, ты простудишься, — сказала она, глядя на него мокрыми глазами.
— Ничего со мной не будет, — резво ответил Арачаев, подстегивая коня.
В это время со стороны села раздался выстрел, потом далекий свист.
Цанка оглянулся, в их сторону галопом неслись четыре всадника.
Быстро догнали, плотно окружили телегу. По лицам Цанка понял, что один чеченец, трое русских.
Не здороваясь, учинили допрос через чеченца-переводчика. Арачаев показал свою справку. Старший долго смотрел в бумагу, переворачивал ее несколько раз, хотя с обратной стороны она была чистой. Потом небрежным взмахом руки потребовал, чтобы оба сошли с телеги.
— Что в свертке?
— Мои вещи, — ответила дрожащим голосом Кесирт.
— А это?
— Еда в дорогу, — ответил Цанка.
Один из солдат шашкой стал протыкать сено в телеге.
— Оружие есть?
— Нет, — ответил Арачаев.
— А она кто тебе? — старший показал на Кесирт.
— Жена, — твердо ответил он.
Больше вопросов не было. Вернули бумагу, рысью поскакали обратно в село.
Молча залезли в телегу.
— Я так дальше не поеду, — твердо сказала Кесирт.
С удивлением в глазах Цанка уставился на нее.
— Ты заболеешь. Холодно.
— Ничего со мной не будет. Садись, — властно ответил он, взбивая под ней для удобства сено и аккуратно усаживая ее.
— Я не могу так, — взмолилась она.
— Замолчи, — уже ласково говорил Цанка, плотно придвинувшись к ней, заглядывая в лицо.
Глаза Кесирт высохли, лицо было строгим, серьезным. Только теперь он заметил, как она изменилась, постарела. Вокруг глаз появились маленькие морщинки, лицо вытянулось, скулы выступили еще резче, стали грубее, на лбу легла отчетливая морщинка. Кесирт, видимо, поняла его мысли, отвела взгляд, потупилась.