Его длинное, изможденное лицо вытянулось в гневе, он закричал, как потерявшая потомство буйволица, его серо-голубые глаза стали темно-серыми, сузились, налились кровью, сошлись большой складкой у переносицы. Он взял две бутылки зажигательной смеси, вылез из окопа, без оглядки искал ближайший танк. Вот он ползет, как жирная, всё пожирающая гусеница, мимо, не обращая на него никакого внимания. Арачаев, сломя голову, перепрыгивая многочисленные трупы, бросился к железной махине, абсолютно не слышал свистящих мимо пуль, никого не видел. Он успел догнать танк. Сбоку швырнул одну бутылку, потом, еще больше сблизившись, вторую. Танк вспыхнул, заиграл веселым пламенем и разорвался в грохоте. Неимоверная сила волны вознесла Цанку в воздух и потом с болью швырнула наземь…
…В те морозные дни 1941 года, защищая «голыми руками» Москву, погибло около миллиона советских воинов.
Им слава, и память!
…………………………………………………..
Под Москвой победоносное шествие оккупантов было остановлено. Произошел первый надрыв в немецкой армии.
Опять повезло Арачаеву. Он выжил. В тот день на помощь подразделению Нефедова выдвинулась еще одна рота. Подоспели они очень поздно, только в сгущающихся сумерках. На поле сражения чернели восемнадцать танков и огромное количество трупов. Из красноармейцев еще дышали трое тяжело раненых бойцов: среди них был и контуженный, подстреленный в плечо Арачаев.
В ту же ночь его перевезли в полевой военный госпиталь Боровска, через день направили в Наро-Фоминск. Неделю спустя, ввиду приближения линии фронта, госпиталь эвакуировался в Гусь-Хрустальный, а новый 1942 год Арачаев встретил в госпитале под Саратовом. На лечении находился до середины марта. Получил из дома два письма. Писали старшие дети: Дакани и Кутани. Остальные все были безграмотными. О гибели Басила они не знали, жаловались, что Табарк сильно волнуется за него, вечно плачет. Видимо, чуяло сердце матери неладное. Однако Цанка, скрепя душой, хранил страшную тайну, не находил в себе мужества сообщить это горе родным, хотя все в нем ныло, страдало по утрате, желал он с кем-нибудь разделить свое горе. В конце лечения главврач госпиталя пообещал Цанке отпуск домой. От радости он ожил, легкий румянец заиграл на его скулах. Но этим планам не суждено было сбыться. Военная комендатура направляла его в Краснодар для обучения новобранцев из числа чеченцев и ингушей военному делу. Тогда он понял, что необходимо сообщить родным о судьбе брата. В коротком, залитом горькой братской слезой письме он рассказал, как их Басил в бою пал смертью храбрых, прямо на его глазах. В конце письма Цанка просил мать поставить ему надгробный памятник между таким же безмогильным памятником их отца Алдума и могилой Кесирт, так, как они договорились в ночь перед жестоким сражением.
Четвертого апреля Арачаев прибыл в учебный центр Краснодара, встретил многих земляков. Новобранцы с восхищением и гордостью смотрели на нюхавшего порох офицера. Здесь же ему присвоили звание старший лейтенант, назначили командиром роты. В конце мая 1942 года их 255 кавалерийский полк под командованием чеченца майора Мовлида Висаитова выдвинулся к линии фронта по реке Дон. У города Константиновска перешли многоводную речку и под станцией Богоявленская новоиспеченный полк прошел боевое крещение. Первый же артобстрел противника внес в ряды полка сумятицу. Самая большая проблема была с лошадьми. Испуганные кони стали вырываться из рук, пытались убежать. Солдатам пришлось думать не о противнике, а об обуздании необстрелянных животных. Еще большую панику навел первый авианалет противника.
Однако командир полка Висаитов не растерялся. Коней собрали, отвели далеко в тыл. Организованно заняли линию обороны. Дважды отбивали танковую атаку противника, уничтожили несколько единиц бронетехники, нанесли урон живой силе врага. В упорных боях две недели держали занятые позиции. В то же время на соседнем участке немцы прорвали линию фронта, вышли к Дону и предприняли попытку окружить полк Висаитова. Не дождавшись приказа из штаба дивизии, командир полка решил отступать за Дон. Ночью в ожесточенном бою 255 кавалерийский полк вырвался из окружения, отбил у противника стратегически важный мост через Дон и без больших потерь переправился на левый берег, заняв там массированную оборону.
Второго августа полк получил приказ отступать на Котельниково, а четвертого августа в голой степи попали под авианалет. В течение тридцати пяти минут 15 бомбардировщиков и 33 истребителя беспрепятственно уничтожали открытые цели. Бойня была жестокой, беспощадной. Такого ужаса и беззащитного положения Цанка до этого не встречал. Всегда в самые тяжелые моменты он до конца боролся, что-то делал и предпринимал. На сей раз было все бесполезно. Он увидел первую воронку, прыгнул в нее, прилип к горячей, пахнущей гарью земле, закрыл в ужасе руками голову и так пролежал до конца этого кошмара.
Из 1400 человек личного состава погибло 842, еще более семидесяти было ранено. Всего в полку осталось 6 коней, остальные были убиты либо разбежались. Двадцать два тяжело раненых воина оставили в селе Верхнекумоярск, среди них был и замполит полка Имадиев. Позже, когда в село вошли немцы, местные жители их всех выдали. Шестерых человек немцы повесили. Капитана Имадиева — как коммуниста, старшего лейтенанта Попова — как красного офицера, еще двух чеченцев, ингуша и кабардинца — как схожих на евреев…
Под Котельниковым остатки полка Висаитова соединились с основными силами дивизии, и далее продолжили в организованном порядке отступление до реки Волги. В восьмидесяти километрах южнее Сталинграда заняли оборонительные позиции, получили приказ — ни шагу назад. С левого фланга от них расположился батальон под командованием полковника Макарчука. В этом батальоне, состоящем из 420 человек, служили одни лишь офицеры. Позже Арачаев узнал, что это подразделение состоит из осужденных ранее офицеров, которые с началом войны послали прошение к Сталину с просьбой направить их всех на фронт. Это были до отчаянности смелые, отважные и грамотные воины, однако их батальон называли презрительно — штрафной.
В первых числах сентября остатки полка Висаитова и батальон Макарчука получили по сто двадцать патронов на каждый карабин и по одной гранате на человека. Это было все вооружение. С этого же времени до декабря, пока не началось контрнаступление, не было никакого снабжения, жили в голой степи, под открытым небом. Питались чем попало, в основном ловили рыбу в Волге и в ее притоках, хотя это было строго запрещено. От холода, грязи, вшей, голода начались тяжелые болезни, армейская дисциплина рушилась, начались массовые случаи дезертирства. Убегали с линии фронта целыми отделениями. И только среди чеченцев и ингушей это явление не наблюдалось.
В конце октября из штаба дивизии получили приказ совершить рейд в тыл врага и взорвать на станции Суворовкино депо по ремонту немецких танков. Возглавить операцию поручили старшему лейтенанту Арачаеву. Для взрывных операций из батальона Макарчука пригласили двух офицеров, профессионалов-подрывников. Двое суток, в основном ночами, двигались шестьдесят воинов до цели. Уверенные в своей силе, увлеченные атакой Сталинграда, немцы не ожидали десант у себя в глубоком тылу. Бесшумно ликвидировав нескольких полусонных часовых, красноармейцы сумели подложить взрывчатку под емкость с топливом. На рассвете второго ноября 1942 года ремонтное депо взлетело в воздух. Получился такой неописуемый каскад взрывов, что пострадали и сами нападавшие. Отступление было тяжелым, с неотступным преследованием и засадами. Группа прорывалась отчаянно, шли наутек на восток, к Волге. На вторую ночь в густых зарослях тростника наткнулись на разведку соседней красноармейской дивизии, вступили с ними в бой. Только после криков раненых поняли, в чем дело. В этом бою с обеих сторон погибло 14 человек. Из шестидесяти человек вернулись обратно к родным позициям только девятнадцать. Сам Арачаев был тяжело ранен в голову. Перевезти его куда-либо в госпиталь было невозможно. Все связи с тылом были отрезаны. Позади была широченная Волга. Два военных врача-хирурга из батальона Макарчука сделали Цанке в полевых условиях уникальную операцию. После этого он долго не вставал. В контрнаступлении нашей армии, начавшемся 13 ноября первым залпом милых «катюш», Арачаев не участвовал, только слышал радостный рев, вместе со всеми, как ребенок, радовался первой победе. А двадцать шестого ноября с перевязанной головой он участвовал в сражении у калмыцкого села Хроти. Первую атаку немцы отбили. Двадцать восьмого числа повторная атака вновь захлебнулась, и только двадцать девятого удалось в упорном бою выбить противника из населенного пункта и уничтожить в голой степи. В эти же дни Арачаев впервые увидел огромное количество пленных фашистов. Это были не те гордые, надменные завоеватели что шли к атаку поздней осенью под Москвой. От тех вояк осталось только жалкая тень. Это были сутулые, позеленевшие от мерзлоты доходяги. Они все были в одних гимнастерках, а на ногах, как валенки, болтались перешитые из шинелей лохмотья. Пленных было так много, что Цанка поразился, как их смогли окружить и захватить в плен. Тогда же ему в голову полезла странная мысль: «Интересно, каким образом эту массу доставят в Колыму?» Иные варианты их использования он посчитал слишком гуманными для Советской власти…
У поселка Садовое осколком снаряда Арачаева ранило в бедро, от падения раскрылась прежняя рана на голове. После этого его направили в тыловой госпиталь. С командиром Висаитовым Мовладом прощались со слезами на глазах. К тому времени от 1400 человек, в основном чеченцев и ингушей, собранных весной под Краснодаром, к зиме осталось в строю около двухсот. Позже, находясь в госпитале, Цанка узнал, что Висаитов за бои под Сталинградом получил звание подполковника и что он назначен командиром отдельного Донского казачьего полка… Они встретились вновь только двадцать два года спустя в Грозном на Параде в честь Дня Победы…
Седьмого января 1943 года Арачаева выписали из госпиталя и направили в Дубовку, севернее Сталинграда. Там он поступил в ряды вновь сформированного 7-го кавалерийского Сибирского корпуса под командованием генерал-лейтенанта Кириченко, командиром дивизии был полковник Константинов, а командиром полка подполковник Саверский Иосиф Митрофанович. В новом соединении Арачаева приняли очень тепло, с уважением и почитанием. Во всем корпусе не было военнослужащего, имеющего такой же богатый опыт боевых действий. Его назначили командиром разведдивизиона, в его подчинении находилось более ста человек, среди них было семь чеченцев и два ингуша, а всего в полку служило около тридцати земляков. Однако Цанка с удивлением отмечал, что за все годы войны он ни разу не смог выделить кого-либо по нации, и к себе он не чувствовал никакой предвзятости среди окружающих. Все жили в кровной дружбе, делясь последним, думая и говоря на одном языке.
Вместе с тем в армии воцарились новые порядки. В каждом полку были созданы особые отделы — СМЕРШ, численность которых доходила до двенадцати-пятнадцати человек. Этих людей, как огня, боялись даже командир полка и замполит, не говоря уже о младшем офицерстве и солдатах. Они имели отменную форму, привилегированное положение и даже отдельную кухню. В течение боя они отсиживались в тылу, а потом во время коротких привалов днем и ночью ходили молчаливо по подразделениям, все вынюхивали, кругом рыскали, копались во всем.
Как-то в конце января в тридцатиградусный мороз полк совершал ночной марш-бросок на пятьдесят километров. Многие бойцы отморозили конечности. На утро грелись у костров. Несколько человек — случайно или нет — обожгли ноги, обратились к врачам. Двоих из них, сержанта и рядового, особисты обвинили в умышленном членовредительстве и в тот же день перед всем строем расстреляли.
Через месяц после этого произошел инцидент с особистами и у Арачаева. Как-то на совещании в штабе полка начальник особого отдела обратился прямо к нему с неожиданным вопросом.
— А почему старший лейтенант Арачаев во время атаки никогда не кричит: «За Родину, за Сталина!»?
Цанка вовсе не ожидал такого вопроса, весь съежился, побагровел от наглого вопроса, несколько секунд молчал, не находя в гневе слов, смотрел исподлобья на холеное лицо, хотел вскочить и разорвать на куски мерзавца, тыловую крысу.
— А откуда Вы знаете, что я кричу? — встал он резко из-за деревянного стола. — Вы что, участвовали в атаке?
Все боевые офицеры моментально вскочили, стали успокаивать вскипевшего кавказца. Командир полка Саверский, пытаясь сгладить обстановку, бросил какую-то шутку, потом отвел особиста в сторону, что-то объяснял ему. Ночью, когда полковые офицеры остались одни, — пили спирт, охмелев, хором материли дармоедов, восторгались дерзостью Арачаева, однако Саверский просил всех быть осторожными и на рожон не лезть, особенно Цанка.
Однако ровно через неделю после этого эпизода отношения с особистами накалились до предела. Из разведдивизиона Арачаева, уйдя в разведку, пропало четыре бойца, в том числе два чеченца — Межидов и Бакаров. Начались допросы, каждодневные проверки, объяснительные в письменной форме. Дергали не только Арачаева, но и командира полка и замполита. Неизвестно, чем бы все это кончилось, как вдруг неожиданно для всех пропащие обнаружились дней через десять в Ростовской области. Все четверо были поставлены регулировщиками на одном оживленном перекрестке.
И все равно особисты зря времени не теряли, соблюдали революционную бдительность. В середине апреля в полку «за вражескую агитацию и пропаганду» арестовали семерых человек, в том числе замполита третьей роты лейтенанта Дугиева Хумида, друга Арачаева. Даже во время ареста здоровенный, рыжий Дугиев не терял чувство юмора и задора, бросал шутки на чеченском и русском языках.
— Молчать, молчать, говорите по-русски, — визжали вокруг него тщедушные особисты.
В тот же вечер Саверский и Арачаев сидели в штабе полка, пили чай.
— Цанка, — говорил тихо командир, — только твои боевые заслуги и личное участие командира дивизии спасли тебя от ареста… Будь осторожен, эти суки коварны и жестоки.
Всю весну 1943 года полк Саверского вел наступательные бои. Линия фронта медленно катилась на запад. Отступая, враг вел себя бесчеловечно. Рушились мосты, сжигались целые села и города, отравлялись водоемы. В освобожденных селах встречали только женщин преклонных лет да стариков. У каждого населенного пункта фашисты вешали гражданских людей.
После Сталинградской битвы немцы никак не могли прийти в себя и отступали в панике несколько месяцев, и только в середине мая они стали оказывать яростное сопротивление. В Воронежской области, возле поселка Алексеевка, кавалерийский полк попал в засаду. Разведка Арачаева доложила, что немецкие танки стали обходить их с флангов. Командир полка Саверский не растерялся, проявил мужество и находчивость; по его приказу прямо во время атаки произошла передислокация войск и был нанесен неожиданный массированный удар по танковой колонне врага. Контрвыпад противника захлебнулся, неся большие потери, немцы отступили на исходные позиции. После этого сражения полк стал называться гвардейским, а Саверский получил звание Героя Советского Союза. К различным наградам были представлены многие бойцы из личного состава полка, однако фамилии Арачаев в этом списке не было.