— Да, бывает, а вот ты как был красавцем, так и остался. С коньяком разделались играючи, после пошли к Курто, там пили до утра, всё вспоминали, рассказывали друг другу о жизни, о поворотах судьбы, под утро пели песни молодости, как бы невзначай вспомнили Кесирт, после этого даже Курто прослезился. Под утро Цанка проводил друга до Махкетов, пообещал приехать в гости, с сожалением и грустью расстались. Ровно через неделю Арачаев Цанка решил воспользоваться приглашением друга — пошел в Грозный. Город преобразился, похорошел, стал чище и богаче. От прежнего хаоса и чехарды ничего не осталось. Чувствовались дисциплина и правопорядок. Лица людей были в основном строгими, напряженными и даже напыщенно целеустремленными. Все это напоминало магазин игрушек, который случайно посетил Цанка в далеком Магадане. Даже милиционеры, стоящие на перекрестках со свистком во рту, в своих движениях и во взгляде так закостенели, что казалось — они находятся здесь вечность, а если и удаляются по нужде, то строгость и революционная решимость их суровых парафиновых лиц не изменится.
Найти дом Зукаева оказалось нетрудно, квартира друга находилась в самом центре города, в одном из новых трехэтажных кирпичных домов. Цанка, восторженно оглядываясь, поднялся на второй этаж, остановился в широком подъездном проеме у большой, красиво отделанной дубовой двери. Долго не решался постучать, отчетливо слышал биение сердца, наконец несильно ударил несколько раз кулаком. Тишина. Стукнул еще. За дверью раздался шум, молодой женский голос что-то крикнул на русском языке. Щелкнули замки, распахнулась дверь, показалась женщина лет тридцати, вся смуглая, полноватая, без талии, по-господски ухоженная. Она с удивлением уставилась на пришельца.
— Вам кого? — спросила она на полузабытом чеченском языке с горским диалектом.
— Я к Зукаеву Курто, — выпалил Цанка.
— А его нет дома.
— Меня зовут Цанка… Арачаев, я из Дуц-Хоте, я… мы выросли вместе, — замялся он в дверях.
— Ну… тогда заходите.
Цанка осторожно вошел в освещенный электрической люстрой просторный холл.
— Это Вам от моей матери, — протянул он небольшой сверток женщине.
— Да зачем это, — смутилась хозяйка, как показалось Цанке, несколько брезгливо, одними пальцами взяла накануне тщательно выстиранную, выглаженную единственную скатерть в доме Дихант.
Внутри этой с болью оторванной от хозяйства старой скатерти находились домашний сыр, топленое буйволиное масло, немного сушеного мяса дикого кавказского тура и пара длинных дешевых конфет, купленных Цанком уже в городе для детей друга. Жена Курто мягко положила сверток в угол, пригласила гостя в широкую, светлую гостиную, сама исчезла. Цанка смотрел по сторонам — дивился; такой роскоши он еще не видел. Кругом стояла тяжелая, добротная черная мебель. Посредине комнаты громоздился круглый массивный стол, в углу стояло черное, как и вся мебель, пианино, на стене висел какой-то рисунок, изображающий многочисленных зачарованных людей, перед которыми с кепкой в руках выступал лысый Ленин. На потолке красовалась большая, видимо дорогая, хрустальная люстра. Из комнаты на просторную многолюдную улицу выходило сразу два широких окна. Цанка подошел к ним, стал смотреть сверху на стремительную жизнь вечернего города.
— Вам налить чай? — услышал он голос хозяйки на русском языке за своей спиной.
— Благодарю, я дождусь Курто, — также на русском ответил Цанка.
Хозяйка дома опешила, ее невзрачные губы надулись.
— А Вы чисто говорите на русском. Где Вы так научились? Цанка улыбнулся.
— У меня была богатая школа.
— А-а-а, после школы Вы что кончали?
— Пока нет, думаю, еще успею, — улыбнулся Арачаев.
— Как Вы сказали Вас зовут?
— Цанка. Арачаев.
— А тебя как зовут? — уже на чеченском спросил он.
— Раиса, можно просто Рая, — все так же на русском ответила жена Курто.
Она ненадолго задумалась, опустила в напряжении голову.
— Да-да, вспомнила, — просияла Раиса и стала значительно приятнее, живее, — мне о Вас много рассказывал муж, когда еще за мной ухаживал… Это у Вас было две жены?
Цанка молча кивнул головой, все так же продолжал улыбаться; теперь это была не тупая, смущенная гримаса, а естественное удовлетворение обстановкой, жизнью друга. С небольшой завистью, а может и гордостью.
— У Вас и сейчас две жены? — не унималась хозяйка.
— Нет, одна.
— А куда делась вторая?
— Ушла.
— Почему?