— Надо разжечь огонь, — предложил физик.
— А списки откуда?
— У меня есть, — загадочно улыбнулся Бушман.
— Теперь от Ваших спичек только дрова остались.
— Сейчас посмотрим, — Андрей Моисеевич, дрожащими руками, полез во внутренний потайной карман и достал яйцеобразный желто-серый комок. — Я еще зимой обмотал коробок тряпкой и облил парафином от свечи… Давай нож.
После нескольких движений податливая скорлупа раскололась, и в грязных руках физика оказался сухой, как из магазина, новый коробок спичек. Как будто великий клад, медленно, затаив дыхание, раскрыли коробок и с радостью вздохнули — беленькие, в ровный ряд уложенные спички дышали сухостью и серой.
— У меня в рюкзаке есть еще одна такая коробка, — как великую тайну сообщил Андрей Моисеевич, — а остальные, видимо, давно промокли… Нам бы немного дровишек — мы бы их чуть-чуть обдали спиртиком и разожгли костер.
— А если погоня? — спросил шепотом Цанка. — Эх, дорогой мой друг! Если в такую погоду нас еще кто-то будет искать, то пусть находит. Видимо, мы им очень нужны… Но это вряд ли.
— Рядом в горе есть ложбина, поросшая кустарником… Я быстро.
Цанка скинул с себя промокший ватник, взял тесак и исчез за пеленой щедрого дождя.
Когда Арачаев вернулся с охапкой колючего кустарника, то он увидел странную картину: кругом валялись промокшие темно-желтые листки; Бушман валялся лицом вниз, обхватив лицо руками, и рыдал.
— Что случилось? — бросился к нему Цанка.
Ученый не отвечал и стал рыдать еще больше. Цанка взял один из валявшихся листков и увидел, что написанный текст весь расплылся и остались лишь какие-то пятна.
— Это конец! Это крах!
— Не волнуйтесь, Андрей Моисеевич. Успокойтесь. Будем живы, снова напишем.
— Такое только раз пишется, — со злостью закричал физик, руками отрываясь от земли и садясь на ватник Цанка. — Это всё. Это конец… Я этим только жил. Для этого я бежал… Теперь всё… Всё кончено.
Об обхватил в коленях ноги, ткнул туда голову и снова зарыдал — уже тихо, беспомощно.
Вскоре весело затрещал костер. Повеяло жизнью, надеждой. Цанка еще два раза выползал за дровами. Когда появились угли, он передвинул костер, а сам вместе с Бушманом сел на разогретое, как печь, место.
— Ой, как жжет, — впервые нарушил молчание Бушман.
Наслаждались теплом. Глаза засияли, в уголках рта появилась блаженная улыбка.
— Как мало человеку надо, — тихо себе под нос сказал Андрей Моисеевич, — и даже этого скоты не позволяют нам.
Они сидели, упершись спинами.
— О чем Вы? — спросил Цанка.
— Да так, о своем… Цанка, если останешься жить, — не живи с этими гадами, с безбожниками проклятыми, уезжай за границу. Здесь жизни никогда не будет.
— Некуда мне ехать, Андрей Моисеевич. У меня одна Родина — мой аул.
Надолго замолчали.
— О чем думаешь, Цанка? — нарушил молчание физик.
— Да так. Ни о чем… Умереть бы дома. Похоронили бы на родном кладбище, могила была бы. Родственники знали бы, где я.
— А я теперь никому не нужен. Меня где не хорони, а на могилу все равно прийти некому.
— Как некому? — удивился Цанка. — А дочь?